Киммерийская крепость

Давыдов Вадим

Если не считать довольно частых командировок по всей Европе, я постоянно живу в Цюрихе, в очень красивом, зелёном и тихом районе особняков. В доме вместе со мной живут ещё трое русских – двое работают в университетской клинике, один хирург, второй – биолог. Третий – лётчик, кажется, гражданский, я не очень уверенно разбираюсь в здешних мундирах. Общаемся мы довольно мало, знаем друг друга только по именам, – вообще, мне представляется такая глубокая конспирация несколько излишней. Однако, это, конечно же, не моё дело, и хотя бы из чувства простой человеческой благодарности мне

следует держать этот скепсис внутри. Жалованье я получаю весьма скромное, но регулярно. Кроме того, я почти ни в чём не нуждаюсь, мне даже тратить его толком некогда и некуда – никакими интересными знакомствами или привязанностями я пока что не обзавёлся, а такими мелочами, как продуктами или одеждой, заниматься не приходится. В доме есть прислуга, и через день нас навещает женщина, которая готовит совершенно потрясающие обеды – кажется, она из казаков, такой интересный у неё выговор. Одним словом, жизнь моя удивительно поменялась и единственное, чего мне сейчас недостаёт, – это нашей чудесной домашней компании.

Как я уже писал в открытке, я совершенно здоров, регулярно занимаюсь спортом – кстати, это требование моих работодателей – и работаю так много, что времени на ностальгию не остаётся буквально ни секунды. На этом я попытаюсь завершить, потому что всё равно невозможно больше ничего внятного рассказать без необходимых деталей, а именно деталей мне и не разрешено до поры тебе сообщать. Да и вообще, разве можно рассказать всё в письме?

Дорогая мамочка, надеюсь и верю – несмотря на всевозможные препятствия, мы сможем увидеться и наговоримся тогда вдосталь.

Целую и обнимаю тебя крепко-крепко!

Твой Одя».

– Я могу оставить письмо у себя? – Анна Васильевна аккуратно и медленно складывала бумагу, словно стараясь растянуть ощущение прикосновения к родному существу.

– Да, – кивнул Гурьев, – конечно, можете. И письмо, и записку Александра Васильевича, и фотокарточки. Сейчас вас отведут в вашу палату, вы сможете принять ванну и подкрепиться, и даже поспать. Как только будете готовы со мной побеседовать, позвоните, я вас навещу. Единственная просьба – чтобы мы всё-таки поговорили сегодня, потому что мне нужно вечером уехать. Я хотел бы многое прояснить именно сегодня.

– Может быть, вы всё-таки скажете, кто же вы такой? – вымученно улыбнулась прыгающими губами Анна Васильевна.

– Извините. Я Гурьев. Сын Ольги Ильиничны и Кирилла Воиновича. Несомненно, вы помните, Анна Васильевна.

– Боже мой, – Тимирёва обессиленно уронила руки на колени и беспомощно посмотрела на Гурьева. – Боже мой! Не может быть! Как же… Что же это такое?

– Это? Это игра, – Гурьев стёр улыбку с лица, да так быстро, что Тимирёва невольно вздрогнула. – Теперь самая последняя и по-настоящему плохая новость. Всеволод Константинович погиб два месяца назад.

– Что?! О, Господи…

– Это тёмная история, и я, к сожалению, совершенно не располагаю ресурсами для полноценного расследования. Официальное следствие, разумеется, уже определило стрелочников и благополучно закрылось. А догадки к делу не пришьёшь. Вот такая картина, Анна Васильевна. За всё приходится платить.

– Боже мой, Боже

мой. Севочка… Боже мой.

Отвечать на это Гурьев не стал. Вздохнув, он поднялся, вернулся к столу и поднял трубку телефонного аппарата:

– Сестру-хозяйку пригласите, пожалуйста. Благодарю вас.

* * *

Прошло около четырёх часов, прежде чем Анна Васильевна вернулась в более или менее нормальное состояние духа. Гурьев нашёл, что после оздоровительных процедур и обеда, а также в новой одежде, куда более ей соответствующей, Анна Васильевна выглядит намного лучше, о чём и не преминул ей сообщить. Тимирёва чуть улыбнулась:

– Спасибо, Яков Кириллович. Я готова вас выслушать. Вы позволите вам задавать какие-то вопросы или…

– В основном – «или», Анна Васильевна. Пока что. Постепенно вы обо всём – ну, не обо всём, но о многом – узнаете. Давайте сначала уладим формальности.

Гурьев протянул Тимирёвой бланк Секретариата ЦК ВКП (б), на котором был следующий текст:

«Я, гр-ка Книпер-Тимирёва (Колчак) Анна Васильевна, настоящим даю согласие добровольно участвовать в работе над проектом „Параллель-19“. Об ответственности за разглашение сведений закрытого характера мне даны разъяснения. С подлинным верно.

Дата

Подпись

Утверждаю: Секретарь ЦК ВКП(б) Городецкий А.А.»

– Это что же? Опыты какие-то? – Тимирёва сделала не очень удачную попытку изобразить ироническую усмешку.

– Не совсем, Анна Васильевна. У нас есть два варианта. Вариант первый. Вы подписываете бумагу, я вам объясняю дальше. Вариант второй: вы отказываетесь. Остаётесь здесь, в санатории, проходите курс лечения. Примерно через месяц получаете новые документы, совершенно чистые, а прежняя Анна Васильевна умирает от сердечной недостаточности. Вы же отправляетесь к Оде. Неволить вас я не стану, как вы понимаете.

– Такой выбор предоставляется всем? – после некоторого молчания спросила Тимирёва.

– В том или ином виде – да. Если мне и нужны невольники, то исключительно – невольники чести, Анна Васильевна. Делать наше дело возможно только на добровольной основе, понимая, что в случае неудачи мы все – покойники.

– А в случае удачи?

– В случае удачи – скорее всего, тоже, – улыбнулся Гурьев. – Но зато – с чувством глубочайшего морального удовлетворения. Так как, Анна Васильевна? Подпишете?

– Как же я могу подписать то, не знаю что, Яков Кириллович?

– Так ведь в этом-то весь фокус и состоит, Анна Васильевна. Всё решают личные взаимоотношения и доверие. Я вам достаточно зелёных семафоров расставил, разве нет?

– Это вы вытащили Одю?

– Это счастливая случайность, Анна Васильевна. Узнай мы днём позже – всё.

– О, Боже…

– Такое время, Анна Васильевна. Другого у меня для вас нет. И для себя нет. Я понимаю, что вы страшно устали и всё, чего вам хочется – это покоя. Но покоя у меня для вас тоже нет. Ведь даже уехав отсюда, вы желанного покоя не обретёте. Не так ли?

– Да, – горько вздохнула Тимирёва. – Не знаю, понимаете ли вы сами, как глубоко и ужасно вы правы в своих словах…