Киммерийская крепость

Давыдов Вадим

Увидев, наконец, находки, Городецкий разочарованно пожал плечами:

– И всё?! Стоило ли из-за этого…

– Безусловно стоило, – тихо и уверенно произнёс Герасимов. – Стоило, товарищи. Стоило, и ещё как. Одно красное знамя с золотым соколом чего стоит. И сохранность, и всё остальное – стоило.

– Так что – это действительно череп? – Городецкий осторожно, надев нитяные перчатки, взял чашу в руки. – Топорная какая работа, – и усмехнулся собственному мрачному каламбуру.

Гурьев, надев такие же, взял меч. Меч ничем особенным не выделялся, разве что на крестовине и в навершии рукояти тускло отсвечивали в электрическом освещении

пыльные, шлифованные – не огранённые – камни. Харалужный меч, франкского, каролингского типа: широкий клинок с долом, сантиметров восьмидесяти длиной. Меч сохранился практически идеально: ржавчины почти не было, несколько пятен – и всё. Клинок запущен, конечно, за столько-то лет, подумал Гурьев, но это – службишка, не служба.

– Меч я заберу, – спокойно сказал он.

– Как заберёте?! – перепугался Герасимов. – Куда же?!?

– Его нужно очистить, как следует, не вам же, археологам, доверять такие вещи, – улыбнулся Гурьев. – Это дело для оружейника, хотя бы такой скромной квалификации, как ваш покорный слуга. Мечи, знаете ли, разными интересными знаками украшали, целые послания на них записывали. Если это меч воина княжеской крови – тем более. А вы на него бирочку повесите и в витрину заткнёте. С оружием так обращаться противопоказано. Всё засняли?

– Конечно, – Герасимов вздохнул. – Даже не верится. А сколько тут слоёв, Яков Кириллович, просто хоть институт археологии прямо на месте открывай… Мы даже сотой части возможных находок не вскрыли.

– Иерархия приоритетов, голубчик Михаил Михайлович, – Гурьев наклонил голову к левому плечу. – Ну, раз это всё, давайте выбираться на поверхность. Это ведь всё?

– Увы, – развёл руками Герасимов. – Ничего более интересного нет.

– И никаких письменных документов? Вообще ничего?

– А какие документы вы хотели увидеть, Алексан Саныч? – вкрадчиво осведомился Гурьев. – Постановление центрального комитета ордена госпитальеров имени Иоанна Иерусалимского о назначении гражданина Вирсавкера Соломона Давидовича на должность генерального мельхиседека? Или пробирочку с анализом крови товарища Назаретского Иисуса Иосифовича и справочку из Вифлеемской районной поликлиники?

– Ох, Яков Кириллович… – покачал головой Герасимов.

– А вы мельтешите, мельтешите, Яков Кириллович, – злорадно констатировал Городецкий. – Нервничаете. Но это я понимаю – я и сам нервничаю. А восстановление по черепу сделаете? – вдруг спросил Герасимова Городецкий, быстро обменявшись с Гурьевым взглядами. – Вы же специалист по этому вопросу. А, Михаил Михайлович?

– Тогда придётся артефакт демонтировать, – нахмурился Герасимов. – Это…

– Ничего, демонтируйте, – надавил голосом Городецкий. – Демонтируйте, а там будет видно. Портрет первого, если уж с исторической точки зрения подходить, великорусского государя для нас на текущий момент важнее золотых побрякушек.

Зная истинное отношение Городецкого к «золотым побрякушкам», Гурьев бросил на друга недоумённый мимолётный взгляд, но вслух, естественно, ничего не сказал. Нечто, похожее на тень какой-то смутной догадки, мелькнуло перед ним – как будто мазнуло крылом по лицу.

– И вообще, – продолжил сердито Городецкий, – что это за мода ещё – чашки из черепов русских князей выделывать?! Что скажете, Яков Кириллович?

– Не наш метод, – без тени улыбки подтвердил Гурьев, – не наш. И вообще – плохой прецедент. Плохой.

– Да вы что, товарищи, – жалобно посмотрел Герасимов сначала на

одного, потом на другого. – Это же исторический факт. Что же теперь, историю переписывать?!

– Историю пишем мы, Михаил Михайлович. Как пожелаем, так и запишем, – с нехорошей усмешкой сказал Городецкий, протыкая Герасимова льдисто-острой, слюдяной зеленью взгляда. – Примите к сведению.

– Ну, хватит людей пугать, – с неудовольствием подвёл итог дискуссии Гурьев. – Вы, Михаил Михайлович, оформляйте находки, и, кроме меча, можете всё увозить. С мечом я стану по оружейным правилам заниматься.

Что ж, подумал он, больше ждать и в самом деле невозможно. Пора.

– Видимо, не получится у нас с Надюшей сегодня домой вылететь, – покачал головой Городецкий, когда они оказались на поверхности. Археологи обступили Герасимова, горячо обсуждая что-то.

– Нет, – решительно сказал Гурьев, взглянув на чистое небо. – Сегодня – точно не выйдет. Надо сказать, Варяг.

– Псих. Псих – и не лечишься. Добро. Проводи к «Касатке», отзвонюсь, вызову охрану. Надо подумать, как это всё документально оформить, да ещё и твою «находочку». Сталину сам будешь докладывать? Я не решусь, честное слово. Ах, угораздило же тебя, Гур…

– Всех нас угораздило, Варяг. Всех. Такое время. Ничего не попишешь.

* * *

За столом собрались, действительно, почти по-семейному – Чердынцев с Верой, Надя с Варягом, Гурьев и девушка. Чердынцев заметно нервничал, а Вера, не ведая ещё причины, отчаянно за него переживала, гадая, с чем связано это – с работой, с визитом ли высокого гостя, секретаря Центрального Комитета, кандидата в Политбюро. Кто бы ей такое ещё полгода назад рассказал – не ушёл бы целым, это уж точно. Визит, конечно, ничуть не походил на прибытие московского начальства, но – кто его знает? Однако, присутствие невозмутимого, как всегда, Гурьева её, как ничто другое, успокаивало. Раз они друзья – это же видно, значит – всё будет хорошо. Ну, как-то – будет.

– Начинай, Михаил Аверьянович, – сказал Гурьев.

– Бронепоезд, – вздохнул Чердынцев.

– Пятьдесят граммов, – разрешил Гурьев.

– Не надо, – покачал головой Чердынцев. – Как ты выражаешься – не наш метод, – он пригладил рукой волосы и немного развернул стул в сторону Даши: – В общем, доча, слушай. И вы все тоже слушайте, конечно. Раз уж такое случилось – значит, случилось. Чего теперь выть.

Перемена, происшедшая с Дашей за те полчаса, что продолжался рассказ отца, подкрепляемый его, Гурьева, объяснениями, поразила его. А ведь он был уверен, что давно утратил способность по-настоящему чему-нибудь удивляться. Полчаса назад на стуле в чисто побеленной комнате с окном, выходящим на юг, сидела чудесная, милая, умная девушка по имени Даша. А сейчас перед ними была царевна. Не принцесса, нет – царевна. Что ж, подумал он. Именно к этому всё и шло. Именно этого я и хотел, не так ли?

Женщины слушали – ни живы, ни мертвы, обе – с мокрыми глазами, Надя – прижавшись к Городецкому, который обнял её за плечи – молча, ни слова ни говоря. Вера в какой-то момент поднялась, встала у Чердынцева за спиной, положив ему руки на плечи, кусая губы. Как же всё быстро, подумал Гурьев. Как быстро всё происходит. Под этим небом, под этим солнцем. На этой земле.

– Царская кровь, – задумчиво проговорила Даша. Голос её звенел, как струна, натянутая до самого неба. У Гурьева по спине пробежал холодок. – Царская кровь. Я… Я хочу посмотреть.