Киммерийская крепость
Шрифт:
– Ух… но… как мы ему поможем? – у Дины глаза зажглись, словно два светлячка.
– А вот, слушай. У неё брат есть. Это из-за него она не может сюда приехать. Ну, не только – но в основном, из-за него. Я решила: я ему письмо напишу. Не ей – она же не может, если Гур сказал, что нельзя – это точно нельзя. Остаётся только ему написать. Напишу… Я знаю, что напишу. В общем, я уже почти придумала.
– А как же ты пошлёшь?! Если адреса не знаешь…
– Это я пока не придумала, – снова вздохнула Даша. – Не знаю. Но я узнаю.
– Интересно, а она… Какая она?
– Она красивая.
– Очень?
– Очень.
– Как
– В сто раз красивее.
– Так не бывает, – тихо засмеялась Дина.
– Бывает, – Даша перекинула косу на грудь. – Красивая. Как пламя! Разве в этом дело?! Она его судьба, Динка. Единственная. Можно в лепёшку разбиться, а любить он будет только её. Больше никого. Я завидую страшно. Я тоже так хочу. Чтобы я – для него – судьба. Не для Гура – для моего, Динка. Я когда… Я сразу поняла. Сразу же, в первую же секунду. В него даже влюбиться невозможно поэтому, Динка, понимаешь?!
– Ой, да! А я тоже что-то почувствовала такое. Он когда к нам первый раз пришёл. Слушай, а ты его… не боишься?
– Почему я его стану бояться?! – удивилась Даша. – А ты что же – боишься?!
– Немножко, – Дина вздохнула, посмотрела на Дашу, поправила подушку, устраиваясь. – Зато с ним никого другого бояться не надо. Это я тоже сразу увидела, моментально, вообще.
– Да. Гур действительно… может. Может быть добрым, таким… родным. Как самый близкий тебе человек. А может… У него бывают такие глаза! Динка. Как же я ненавижу, когда у него такие глаза. Мне хочется на весь мир накричать: ну, как же вы смеете?! Он такой, такой – а вы?! Это же из-за вас у него такие глаза! Будто пушки у линкора: как бабахнет сейчас… Он и с ней, с любимой своей, не может поэтому быть – из-за них всех… Из-за нас. Ужас. Я не могу – у меня сразу слёзы наворачиваются…
– Глаза… Дашуня… Глаза. Ты тоже видела, да? Я тебе признаюсь, только ты меня не выдавай, хорошо? Я подслушивала, когда он с Борухом и с татэ разговаривал. Ну, не нарочно, случайно так получилось. Борух ему про Ферзя рассказывал, а он отвернулся, и я… я глаза его увидела. Дашуня! – Дина вдруг села на кровати, закуталась в одеяло и передёрнула плечами, как от озноба. – Дашуня… Глаза у него! Серебряные. Страшные такие! Он Ферзя убьёт. И не только Ферзя. Ферзь для него… И… За тебя, за меня, за нас – за всех…
– Да, – спокойно кивнула Даша. – Я видела. Он говорит: людей нельзя обижать, а тени должны знать своё место. Убьёт? А Ферзь – это кто? Тот самый бандит, которому папка накостылял за контрабанду?
– Ты что, ничего не знаешь?!
– Почему – ничего? Только Гур не говорил, что его так зовут – Ферзь. Просто – бандит, и всё.
– Вот видишь, – Дина вздохнула и в ужасе головой покачала. – Он его приговорил уже. Даже имя зачеркнул.
– Зачем ему его убивать? Он его в НКВД сдаст, когда соберёт все доказательства.
– Ничего ты, Дашуня, не знаешь, – опять покачала головой Дина. – Ну, и правильно.
– Почему правильно? А ты знаешь?
– Нет. Я догадываюсь. Не знаю, конечно. Они же не говорят ничего. Мужчины… Ну, что нам с ними делать, скажи?!
– Любить, – Даша посмотрела на Дину и улыбнулась. – Мы должны их любить, Динка. Сильно-пресильно.
Они так и заснули под утро, обнявшись. Как сёстры.
Сталиноморск. 15 сентября 1940
«Сменщик» Коновалова, небольшого роста, молодой, ясноглазый лейтенант ГУГБ с правильной фамилией Шугаев – Гурьев не уставал удивляться, насколько точными иногда бывают фамилии – прибыл, вместе с двумя «чистильщиками» Городецкого и водителем, поздно вечером. Гурьев встречал их на улице – в доме весь «гарнизон бронепоезда» просто не помещался:
– Как добрались, товарищ Шугаев? – он бросил мимолётный взгляд на номера сталиноморской серии запылённого новенького «Бьюика».
– Отлично, Яков Кириллович, – кивнул Шугаев. – На дирижабле, с машиной под гондолой. Просто отлично. Техника… С такой техникой горы свернуть можно, Яков Кириллович, – добавил он, не удержавшись, и засмущался своего порыва.
– Наше – значит отличное, – назидательно произнёс Гурьев, не иронизируя ни капли. Ему очень хотелось, чтобы так было на самом деле. И будет, подумал он, будет. Обязательно. Он улыбнулся: – Первый раз таким транспортом?
– Так точно, – Шугаев явно рвался в бой.
– Связью обеспечены?
– Так точно, Яков Кириллович. Товарищ Сагайдачный две «Касатки» выдал, одну – для Вас. Разрешите приступать?
– Приступайте, – Гурьев вручил Шугаеву папку с материалами Кошёлкина. – Коновалова снимайте тихонечко, нам шума не нужно. Вот совершенно.
– Так точно, Яков Кириллович. Вы не беспокойтесь, меня сам товарищ Городецкий инструктировал, я полностью в курсе.
– Ну, добро. Ни пуха, ни пера, как говорится.
– Есть ни пуха, ни пера, Яков Кириллович, – Шугаев козырнул, чётко развернулся и нырнул в машину.
Гурьев кивнул водителю и проводил взглядом отъезжающий автомобиль. Это было что-то вроде пароля: что угодно, только не «к чёрту». По этому «паролю» безошибочно узнавали своих. Ладно, решил он, взглянув на часы. Пора. Пора.
Сталиноморск, ГУ НКВД. 15/16 сентября 1940
После проведённого старым сыщиком расследования по всем правилам, «чистильщикам» и Шугаеву оставалось только тихо и бесшумно рассадить фигурантов по камерам. Гурьев вышел из шифровальной, поднялся в кабинет Коновалова. В здании было полно людей: ночь оказалась богатой на события. Взяли всех, в общем, технично, штатно – хотя без стрельбы и не обошлось. Двое легко раненых бойцов, один сломал ногу, когда лез дуром через забор – вот и все потери. А с «той» стороны… «Чистильшики» поработали на славу – и сейчас здесь же, в кабинете, перекусывали на скорую руку и чистили оружие. Коновалов сидел в углу, повесив голову, – в наручниках, прикованный к стулу и к батарее отопления. Казалось, что он спит. Гурьев шагнул к нему, поднял его лицо вверх, взяв за подбородок. Посмотрел в как будто остановившиеся глаза: