Кикимора

Перуанская Валерия Викторовна

Они вместе заперли дачу, простились, покричав через забор, с Еленой Георгиевной и уже в шестом часу вечера отправились на станцию. И тут, по дороге, Анна Константиновна заметила за собой, что идет по Кратову иначе, чем шла утром. Утром она была здесь посторонняя, ни к чему не причастная, а сейчас все оказалось, благодаря Антону Николаевичу, тоже в некоторой степени ей принадлежащим – пусть и на час, а была хозяйкой. Оттого на редких встречных она теперь смотрела смело, не пряча глаз, как бы показывая всем и каждому, что ничем она никого не хуже, возможно, в чем-то и лучше, потому что разве всякий из них мог бы похвастаться такой же душевной гармонией, какая, опять же благодаря Антону Николаевичу, царила в ее душе?.. К своему преимуществу она относилась

без заносчивости, свойственной мелким людям, ее чувства правильнее было бы определить как законную и справедливую радость и гордость за себя, так долго и безропотно дожидавшуюся своего часа... От этого она и разговорилась необычайно: рассказала про дачу в Мамонтовке, где однажды чуть не утонула в узкой, но местами глубокой речушке. Потом вспомнила случай, который произошел с ней в ведомственной газете, где работала в отделе писем и время от времени, в очередь с другими литсотрудниками, вычитывала свежесверстанные полосы очередного номера, который только после такой тщательной вычитки окончательно подписывался и шел в печать. Так вот, дежуря однажды «свежей головой» ночью в типографии, Анна Константиновна обнаружила грубую, просто ужасную опечатку: проскочи она в тираж, многим бы в редакции не сносить головы, в том числе и главному. А она заметила, поправила – потом ее на летучке хвалили, в приказе объявили благодарность... Разошедшись и довольная вниманием, с каким ее слушал Антон Николаевич, она начала рассказывать еще об одном, на этот раз смешном происшествии, но Антон Николаевич увидел кого-то знакомого, дотронулся, извиняясь, до ее руки и ускорил шаг, и Анна Константиновна поневоле вместе с ним. По близорукости она сначала ничего не разглядела, пока нос к носу, можно сказать, не сблизились, и тогда узнала в знакомой Антона Николаевича Маргариту Петровну, о которой – бывают же совпадения! – сегодня только думала.

– Анна Константиновна! Вот так сюрприз! – радостно вскричала Маргарита Петровна, не в силах скрыть изумления. Изумление ее несомненно относилось не к неожиданной встрече как к таковой, а к тому, что увидела Анну Константиновну в обществе именно Антона Николаевича. Однако – женщина воспитанная – нисколько этого не подчеркнула, а, наоборот, показала, что как раз в этом не видит ничего особенного: – Оказывается, у нас с вами есть общие знакомые? И вы бываете в Кратове? Никогда ведь не рассказывали! Мы с Антоном Николаевичем через две дачи!

– А я и не бывала здесь раньше, – с полной открытостью, сама сознавая, что не очень-то это умно, призналась Анна Константиновна. – В первый раз попала...

– Замечательная у Антона Николаевича дача, правда? – перебила Маргарита Петровна, словно пресекая еще какие-нибудь неуместные откровения.

– С вашей разве сравнить? – заговорил и Антон Николаевич: он как бы благополучно миновал препятствие под ногами и опять обрел необходимое равновесие, чтобы поддержать разговор: – Какие цветы, ягоды, фрукты!..

– Конечно, не сравнить. Мы – рабы, а вы вольный человек...

Глядя на ее красивое, в венце золотых кос, оживленное лицо, Анна Константиновна думала о том, что она принадлежит к тем счастливым натурам, кто умеет радоваться всякой малости, и что в этой детской радостности нет эгоизма или пустого легкомыслия. Просто все ей в радость, что не в печаль. А другие бывают, которым все не так, хотя у самих благополучия сверх головы – еще бы на десятерых хватило, если бы вздумали делиться. А им от солнца жарко, от дождя мокро, от тесноты душно, от пустоты скучно... Анна Константиновна рада была, что встретилась именно с Маргаритой Петровной, а не с кем-нибудь другим из отдела. От Маргариты Петровны она не ждала насмешливого или осуждающего взгляда в спину. А что удивилась, так всякий на ее месте удивился бы, сама Анна Константиновна не устает удивляться...

Маргарита Петровна, пока Анна Константиновна о ней думала, сообщила, что идет из магазина, что они с мужем протопили дачу и решили заночевать, потом расспросила Антона Николаевича о детях, собираются

ли здесь жить, узнав, что вряд ли, тоже, как Елена Георгиевна, огорчилась:

– А кто же?

Анна Константиновна снова забеспокоилась, что Антон Николаевич повторит свои давешние слова, посмотрела на него предупреждающе, и по ответному, мельком, взгляду было видно, что он ее понял. Усмехнулся:

– Известная история: у кого дач нет – за бешеные деньги снимают, у кого есть – тем они в обузу... У меня настроение появилось тут пожить – в тишине и без сутолоки... – На Анну Константиновну он не посмотрел, вроде бы дал понять, что она к этому, раз ей так хочется, отношения не имеет.

– Ну и замечательно, отчего вам не пожить? – поддержала Маргарита Петровна и сразу же принялась рассказывать Анне Константиновне о новостях, происшедших в редакционно-издательском отделе с тех пор, как Анна Константиновна его покинула: Глеб Васильевич, ответственный секретарь, лежит в больнице с инфарктом, техред Вера Сaмойлова вышла замуж, а на место Анны Константиновны никого подобрать не могут, две молоденькие девушки нанимались, но работать совсем не умеют, а главное, не хотят нисколько, – все вспоминают Анну Константиновну, жалеют, что не удержали, даже сам начальник отдела Александр Викентьевич как-то сказал, что теперь вряд ли найдет на ее место такого грамотного, знающего работника. На такую зарплату.

Анна Константиновна не без торжества подтвердила:

– Конечно, кто ж на эту адову работу за гроши пойдет? Верно, не ценили. Всегда же так: хорошая работа не видна, зато плохую все сразу замечают, она ведь как иголка в ватном тюфяке – колется и мешает. – И заулыбалась, сама довольная подвернувшимся на язык сравнением и тем, что разговор произошел при Антоне Николаевиче.

– Очень правильно, – согласилась Маргарита Петровна и заспешила: – Муж понять не может, куда я девалась.

– ...Какая она милая, – поделилась своим чувством к ней Анна Константиновна, когда они уже далеко разошлись.

Антон Николаевич рассеянно кивнул и вдруг спросил:

– Вы на меня обиделись, мне показалось? Когда я сказал, что, может быть, у меня на даче поживете? Напрасно, кстати сказать...

Анна Константиновна давно имела на это заготовленный ответ, не дала ему договорить:

– А вы сами посудите, как я должна это понять и принять? В какой роли я тут жить буду?

– Для вас это имеет значение? – словно бы удивился он, а ей за его словами почудилась оскорбительная насмешка.

– Как же вы полагаете? – загорячилась она. – С семьей вашей я не знакома, со знакомыми и друзьями тоже. Приезжают они к вам на дачу – и здрасьте-пожалуйста – видят меня. – Хотела еще саркастически добавить «в халате вашей жены», но тут уж прикусила язык.

– А собственно, почему мы с вами должны кому-нибудь давать отчет? – спросил он и сложил губы трубочкой, как бы приготовясь вместе с ней обдумать ответ. Но ей обдумывать было нечего:

– Не должны, может быть, а все-таки как-то так получается, что я до сих пор ваших детей не знаю. Вы даже телефона своего мне не дали, правда? Значит, не все просто? Вы только, ради Бога, не подумайте, – торопливо попросила она, – что я к вам в претензий, я совершенно ничего не требую, да и не надо мне, с какой стати, это вы меня вынудили сказать, раз на дачу жить к себе приглашаете. – Она смолкла и посмотрела на него так, как, наверно, смотрят люди, уже оторвав ноги от скалы, с которой в минуту безумства решили прыгнуть.

Не получилось жить как живется. Пришлось вот отношения выяснять. Ничего хорошего ей это не сулило, но она в пропасть уже бросилась, лежала теперь в шоке, не зная, до смерти разбилась или, случаем, уцелело несколько костей.

А он так долго не отвечал, что последняя надежда ее оставила. Встрепенулась, услышав его виноватый голос:

– Правы, тысячу раз вы правы.Аннушка. – И так глубоко задумался, что уже до самой станции ни слова больше не произнес.

Электричка недавно ушла, следующей ждать больше пятнадцати минут, они сели на лавочку.