Кикимора
Шрифт:
Стрелка часов подходила к двенадцати, Анна Константиновна и ждать перестала, как он позвонил в дверь. Его звонок был особенный, веселый: две точки – тире.
«И дождь не помешал!» – с победным чувством подумала она и стремглав бросилась к двери.
– Проходите, проходите, промокли небось, – говорила она, забирая из его рук зонтик. – Плащ на плечики повесим, хоть и под зонтом шли, а совсем сырой. Чай вскипячу, согреемся, у меня болгарский конфитюр-ассорти есть, вчера купила, как знала... Надо же, какая погода, не поверишь, что уже июнь. Да хватит вам ноги вытирать, линолеум не паркет, я потом подотру, проходите в комнату... – Ей самой было удивительно, как это она смело командует, а он, не переча, подчиняется.
Она
Антон Николаевич в ожидании ее сидел в кресле и просматривал «Иностранную литературу» – первые два номера за этот год, которые Анна Константиновна взяла в библиотеке, ей там всегда оставляли.
– Ну, как дела? – спросил он, поднимая голову от журнала и приветливо глядя на нее.
– А какие у меня дела? – она села на стул напротив. – Я думала, вы сегодня не придете. Из-за дождя или еще из-за чего-нибудь?
– Из-за чего же еще?
Анна Константиновна притворилась:
– Не знаю. Откуда мне знать, какие у вас могут быть, кроме дождя, причины.
– Знаете, знаете... – Одна бровь у него хитровато поднялась, что означало: меня не проведешь. Ей это выражение, как и губы трубочкой, было хорошо знакомо и тем нравилось, что она знала его смысл, и получалось между нею и Антоном Николаевичем как бы понимание без слов, которым она очень дорожила.
– В самом деле... Он громко вздохнул:
– На мое несчастье, дочь выбрала себе такую профессию, при которой постоянно сидит дома, на работу ходить не надо, а я с некоторых пор оказался под неусыпным контролем. Я, видите ли, сегодня удрал! – И пояснил: – Она на своей машинке трещала, увлеклась, про меня забыла, а я мигом собрался и был таков! – Ликовал он совсем как мальчишка и вызвал этим у Анны Константиновны снисходительную улыбку взрослого человека.
– Сколько же так продолжаться будет и чем кончится? – спросила она, показывая, что не может присоединиться к его непонятной веселости. – И зачем вам это надо?
– Зачем-то, значит, Аннушка, надо, – сказал он изменившимся тоном. – И вы сами превосходно понимаете.
Маятник стенных часов, старинных, наверно еще бабушкиных, прежде неслышный, громко вдруг застучал – они оба невольно на него оглянулись. Часы гулко и задумчиво пробили один раз – половина первого.
– Хорошо ходят? – спросил Антон Николаевич, словно обрадовавшись, что нашлась для разговора более легкая тема.
– Замечательно! – подхватила и Анна Константиновна. – Ни разу не чинились, кажется. Они – из детства, за это я их люблю. Много-много мне напоминают... Круглый стол под абажуром, на улице вьюга, а в комнате тепло, печка топится, мы с папой клеим из разноцветной глянцевой бумаги гирлянды на елку, а мама читает вслух Станиславского «Моя жизнь в искусстве». Тогда, кажется, только что вышла. Я мало что понимаю, но отчего-то и мне интересно слушать... А часы время от времени бьют, кажется, что живые, словно еще один близкий человек в комнате... А один раз я их остановила. Залезла на стул, открыла дверку, подставила ладонь под маятник, он по ней больно стукнул, но остановился – рука оказалась сильней. И у меня возникло неприятное чувство, что я насилием убила это живое. С тех пор больше никогда до них не дотрагивалась.
– А мы с Марьяной в один прекрасный день похожие на ваши часы снесли в комиссионный. – И ответил на ее недоумевающий взгляд: – Очень уж они философски время отбивали, постоянно напоминали о его быстротечности.
– Так ведь оттого, что снесли, время не стало медленней бежать?
– Не стало. А все-таки иногда удавалось о нем забывать. Сейчас, конечно, и без их напоминающего тиканья и
– Спасибо, – сказала она с чувством.
– За что же спасибо? Я правду говорю.
Дождь за окном все лил и лил. Небо сделалось совсем темным, где-то погромыхивал гром. Анна Константиновна встала зажечь свет.
– Вы знаете, Аннушка, – заговорил он снова, когда, включив настольную лампу, разлившую по комнате уютную солнечную желтизну, она вернулась на место, – накануне того дня, когда мы с вами познакомились, я похоронил своего старого фронтового товарища. Рак печени. На шесть лет моложе меня был... Вернулся с поминок – у молодежи моей гости. Магнитофон, проигрыватель, дым коромыслом. Надо вам сказать, что мы с Марьяной всегда были участниками их вечеринок. И они – наших. Поверите ли – Марьяна до самой своей болезни в танцах устали не знала, и голос у нее был приятный, и на рояле подбирала любые современные мелодии... Наверно, это была первая вечеринка у дочери с тех пор, как умерла мать. И пора, ничего не могу сказать – два года минуло...
Он смолк, и у Анны Константиновны было чувство, что в эту минуту он ушел далеко-далеко от нее, в ту свою жизнь, где ей нет места. Она сидела не шевелясь, чтобы не помешать ему думать и вспоминать. Он закрыл ладонью лицо, потер его, будто что-то с него неприятное, липкое снимая:
– Да, так вот, в тот вечер я почему-то остро осознал, что мне там, на этом пиру молодости, делать уже нечего...
– Напрасно вы так, – не согласилась Анна Константиновна. – Вы и с молодежью очень умеете. Я не раз наблюдала.
– То совсем другое. Я не смогу, пожалуй, вам объяснить, отчего так. Ни хоронить я себя пока не собрался, ни на лавочке на бульваре сидеть, как некоторые мои сверстники, желания не возникло, а вот зашевелилось что-то здесь, – он дотронулся до груди. – Не то чтобы отчужденность – мне молодое веселье понятно, это ведь только со стороны кажется, что у меня самого оно давно было. Не так-то и давно, забыть не успел... Скорей всего, ощущение это – непричастности, что ли? – оттого было таким острым, что я только что пришел с похорон. Оттого, что все чаще эти похороны... То ли повезло мне, то ли наоборот, но я многих своих сверстников, да и друзей помоложе пережил, и именно в тот день заметил, до чего же опустел вокруг меня мир. Ни городов, ни огней... Осталось несколько старичков и старушек, у которых две заботы: бегать по докторам и принимать лекарства. У телевизоров они спят, а в газете только некрологами интересуются: вот опять кто-то другой, а не он или она. Мне этого не только не надо, я этого боюсь пуще смерти. Слежу за собой, чтобы до них не скатиться... И без дела никак не привыкну. Шутка ли сказать – полвека был ему необходим, полвека сам им жил, и вдруг расстались, будто и знакомы никогда не были. Как со случайным спутником в поезде. С той разницей, что спутника легко и навсегда забываешь, а то, что составляло смысл и суть бытия – во всяком случае, в большой степени, – так легко, не откинешь, не отринешь... Мне трудно стало. Понимаете?
Она кивнула. Она хорошо понимала.
– А Татьяна не поняла, – раздумчиво проговорил он. – Ей все это кажется естественным. И что я, как говорится, на заслуженном отдыхе, и что друзей и товарищей то и дело хороню. Конечно, естественно, да ведь не легче от этого. Для Татьяны Семен Борисович, которого за три часа перед тем сожгли в крематории, кто? Старинный друг отца, вместе воевали, вместе в Прагу входили. Славный пожилой человек – веселый, умница, добряк. Вот и все, пожалуй, что для нее Семен Борисович. А для меня Семен – кусок жизни, который вместе с ним сожгли. И моя частица ведь вместе с Семеном из мира ушла – то, что он один про меня, обо мне знал. Мы, когда хороним друзей, родных, не задумываемся обычно, что с ними и частицу себя – иногда значительную – хороним...