КГБ в смокинге. Книга 2
Шрифт:
Андропов был одним из немногих, а по существу — единственным человеком в Политбюро, к которому Громыко относился с симпатией. И этот факт лишь усугублял трудность выбора: либо звонить прямо сейчас Брежневу, договориться о встрече, «провентилировать» этот неприятный вопрос с генсеком и поставить тем самым окончательный крест на дальнейшей карьере тонкого и изобретательного Андропова, либо немедленно связаться с председателем КГБ и предупредить его о сгущающихся над ним тучах.
Громыко задумался…
Приятельские отношения, не говоря уже о тесных узах дружбы, никогда не были в чести у сдержанных, предельно собранных
«Предупредить или нет? — думал Громыко, с досадой наблюдая, как торопливо перескакивает с деления на деление минутная стрелка электрочасов. — Он — единственный нормальный человек в своре престарелых маразматиков с более чем средним образованием и дебильной страстью к орденам. Да и на фоне „молодых“ — крепких, честолюбивых и насквозь прогнивших функционеров с национальных окраин — Андропов явно выигрывает. Ему нужно продержаться еще несколько лет — сколько проживет Брежнев на таблетках и кислородных подушках? Если сейчас я помогу его свалить, завтра генсеком может стать Романов. Или этот скользкий хохол Щербицкий. А может, и прямой протеже Андропова — Горбачев… Нет, с этими мужиками я не сработаюсь. Другая школа, другие ценности…»
Покрытая коричневатой гречкой рука Громыко на секунду задержалась над «Чебурашкой» — новомодным югославским аппаратом правительственной связи с неестественно большой трубкой. Но, решившись, Громыко придвинул к себе аппарат городской связи и набрал семь цифр — домашний телефон Андропова.
После шестого гудка в трубке раздался сонный голос:
— Да… Слушаю…
— Юрий Владимирович? Не разбудил?
— Андрей Андреевич? — в голосе Андропова звучало нескрываемое удивление. — Так поздно…
— Всего лишь начало двенадцатого.
— Что-то случилось?
— Можно сказать и так…
— Понятно, — протянул председатель КГБ, видимо окончательно стряхнув с себя остатки сна.
— Ты подъехать ко мне сможешь?
— Сейчас?
— А что? — ухмыльнулся Громыко. — Транспорт вроде еще ходит. В крайнем случае левака подцепишь.
— На Смоленку?
На секунду Громыко задумался, пожевал губами и, приняв решение, коротко бросил в трубку:
— Лучше ко мне на дачу. Через час жду.
— Понял, Андрей Андреевич.
— Да, вот что… — в трубке вновь воцарилось молчание. — Служебную машину не вызывай. Езжай на своей, без охраны. Водить-то еще не разучился? — и, не дожидаясь ответа, Громыко положил трубку…
36
ПНР. Поезд
Ночь с 8 на 9 января 1978 года
На вокзал меня отвез брат Марии, ни слова не проронивший по дороге. Мы ехали на пойманном
Входя в узкий коридор, я успела заметить краем глаза, что брат Марии, улыбаясь, что-то говорит проводнику, а усач понимающе кивает.
Найдя свое купе, я отодвинула железную дверь, которая откатилась с противным скрежетом. Купе было пустым — две полки, аккуратно застеленные синими солдатскими одеялами в полосочку, чистая занавеска на заиндевевшем окне, маленький ночник на столике — вот, пожалуй, и все убранство. Я задвинула сумку под столик, села к окну и взглянула на тускло освещенный перрон. Людей почти не было.
Через минуту состав дернулся, и перрон стал медленно уплывать назад. В купе было жарко. Я сняла пальто, аккуратно повесила его на плечики и проверила на ощупь свой парик. Держался он вроде бы совсем неплохо. Тем не менее спать в эту ночь я не собиралась. И не только потому, что боялась потревожить искусственное сооружение на своей многострадальной голове. Чувство тревоги, не покидавшее меня все это время, за исключением короткой паузы в доме Марии, вновь вернулось ко мне, наполнив каждую клеточку томительным, изнуряющим и уже привычным ожиданием неминуемой беды. Я не пыталась предугадать ход дальнейших событий. Во-первых, потому, что осознала всю бесполезность этого занятия. А во-вторых, во мне внезапно родилось совершенно абстрактное, мистическое представление о некоем высшего порядка существе, которое откуда-то внимательно следит за моими злоключениями и направляет их в нужное для него (а возможно, и для меня) русло. Раз в Варшаву — значит, так надо. Попутчик? Очень хорошо, пусть будет попутчик. Что потом? Наверное, он подскажет, что потом. И если я тревожилась, то только по одной причине: кто-то думает обо всем этом иначе и постарается сделать по-своему, не так, как хотелось бы мне…
В дверь купе тихо постучали, я чуть было не крикнула: «Кто там?», но вовремя спохватилась. После короткой паузы дверь все с тем же скрежетом отъехала в сторону, и появился усатый проводник с потухшей трубкой в зубах. Войдя в купе, он плотно уселся напротив, раскрыл потертый планшет с кармашками для билетов и, с сочувствием глядя на меня, что-то сказал. Билет я держала наготове. Блестящим металлическим компостером усач проделал в картонном прямоугольнике дырку и вернул его мне.
— Хцешь хрбаты? — спросил он.
Я не знала, что такое «хрбаты». Усатый явно что-то предлагал, но как я могла соглашаться или отказываться, если не знала, о чем речь? «Быстрей, идиотка! — понукала я себя. — Реагируй же как-нибудь!..» Но как? Что может предлагать проводник пассажирке, одиноко занимающей двухместное купе? Чай? Валюту? Свежие газеты? Марихуану?
Чувствуя, что пауза становится опасной, я кивнула и изобразила на лице некое подобие благодарной улыбки.
Проводник тоже кивнул, сказал «добже» и исчез, оставив меня наедине с нелегкими лингвистическими проблемами. Сомнения разрешились через несколько минут, когда усатый уже не стучась отодвинул дверь и поставил передо мной стакан чаю в дешевом подстаканнике и два пакетика, на которых почему-то по-русски было написано «Сахар-рафинад».