КГБ в смокинге. Книга 2
Шрифт:
11
Балтийское море. Борт сухогруза «Камчатка»
4 января 1978 года
…Пожилой, невысокого роста мужчина с коротким ежиком седых волос, одетый в мешковатый серый костюм и черную рубашку с распахнутым воротом, изобразил на тонких губах что-то отдаленно напоминающее улыбку, сел на табурет и ровным чистым голосом никогда не курившего человека сказал:
— Здравствуйте, Валентина Васильевна. Как…
— Чувствую себя хорошо, в семье все нормально, на здоровье не жалуюсь, на судно доволокли благополучно, обстановка
— Мне говорили, что у вас своеобразное чувство юмора, — тихо сказал мой гость.
— А мне никто не говорил, что говорил вам, что у меня своеобразное чувство юмора.
— Что ж, — мужчина поморщился, однако весь его вид продолжал служить наглядной иллюстрацией к известному российскому долготерпению. — Вы можете называть меня Петр Петрович.
— А зачем?
— Простите?.. — мужчина с ежиком даже запнулся.
— Я спрашиваю, зачем мне вас так называть?
— Ну, в разговоре ведь трудно обходиться только местоимениями.
— А-а-а… — я вытащила сигарету и закурила. — Значит, мы с вами будем разговаривать?
— Конечно, Валентина Васильевна. Нам ведь есть что сказать друг другу.
— Вы уверены?
— Не сомневаюсь.
— Странно… — я стряхнула пепел в тарелку, где еще недавно бурыми комьями радовала взор ячневая каша. — Лично мне, уважаемый Петр Петрович, абсолютно нечего сказать вам.
— Очень жаль, Валентина Васильевна! — на лице гостя читалось искреннее огорчение. Если бы я не знала, кто он, впору было поверить, что он и впрямь расстроился. — Очень жаль. Особенно если учесть, как много вопросов у меня к вам накопилось.
— Вы любопытны, Петр Петрович?
— Признаюсь, больше люблю задавать вопросы, нежели отвечать на них.
— Вы знаете, я тоже. Может, уступите даме, Петр Петрович, и ответите на несколько наболевших вопросов?
— Охотно, Валентина Васильевна.
— Где я нахожусь?
— На судне.
— Я уже сообразила, что не на самолете. На каком судне?
— На нашем, Валентина Васильевна, — мягко улыбнулся Петр Петрович, делая ударение на втором слове. — На советском.
— И мы, соответственно, плывем на родину, да?
— Если мы с вами имеем в виду одну и ту же страну, то да.
— Я так понимаю, что мое желание плыть или не плыть в одну и ту же страну именно в вашей компании в расчет не берется?
— А разве вы не мечтали как можно скорее попасть домой, в Москву?
— Мечтала, конечно, — краснея, ответила я. — Но без вашей помощи и не на этом плавучем унитазе.
— И мы так думали, — радостно кивнул Петр Петрович. — До самого последнего момента. Пока не увидели ваш авиабилет в совершенно противоположную сторону. Впрочем, если город Атланта уже находится на территории СССР, то мы принесем вам извинения за излишнюю подозрительность.
— Мы, как я понимаю, — это вы?
— В настоящее время — да.
— А вы, Петр Петрович, простите, кто?
— А я — ваш соотечественник, Валентина Васильевна. Причем обратите внимание — очень терпеливый соотечественник. Дело в том, что до желанной встречи с родными берегами плыть нам еще долго — не менее двух суток. И большую часть этого времени — хотите вы или нет — вам придется
— У вас просто грандиозные планы, Петр Петрович!
— Да будет вам, Валентина Васильевна, это только так, контуры, светская беседа. Настоящая работа начнется в Москве, уж поверьте мне на слово… Ну что ж, если я ответил на ваши вопросы, может быть, теперь вы ответите на мои?
— А у меня есть выбор?
— Не думаю.
— Тогда зачем спрашиваете?
— Мы же люди, Валентина Васильевна. И общаться, как бы ни сложилась ситуация, должны как люди. Иначе тупик. Лично я не люблю тупики. А вы?..
Я молча, не перебивая, слушала его и поражалась, насколько естественно, просто и убедительно вел себя со мной коренастый Петр Петрович. Попадись мне этот тип с седоватым ежиком на интервью, представься он машинистом сцены провинциального театра, начинающим собирателем крышек от пивных бутылок или начальником станции московского метро, я бы наверняка поверила каждому его слову, каждой раздумчивой паузе, каждой интонации… Петр Петрович не пережимал, ничего не играл и не разыгрывал, не хитрил, не лукавил… Он просто жил. За долгие годы работы в органах образ немолодого, чуть усталого, но мудрого и сдержанного мужчины, способного понять и простить, выслушать и рассудить, войти в положение и посочувствовать был у него, видимо, отрепетирован и отшлифован до мельчайших деталей. Наверняка он знает несколько языков, вполне возможно, когда-то работал в системе МИДа, на все сто процентов — семьянин с большим стажем, чуткий и верный муж, ласковый и терпеливый отец… Словом, согласитесь, это было что-то новенькое на моем коротком, но чрезвычайно насыщенном событиями и встречами отрезке сопряжения с идеями и инструкциями КГБ СССР. Во всяком случае, я довольно смутно представляла себе невысокого и очень мирного на вид Петра Петровича прыгающим с третьего этажа прямо на загривок идеологического врага. А впрочем, именно такой тип работника им, наверно, и был нужен. Особенно если иметь в виду ситуацию, при которой измученная перестрелками, угрозами и корабельной качкой свидетельница несколько суток мыкается в замкнутом пространстве крохотной каюты, терзая свое воображение суровыми картинами неотвратимой кары. Как говорится, сам Бог велел прикрепить к такой свидетельнице с ярко выраженными психопатическими симптомами спокойного, терпеливого и уравновешенного собеседника, который обязан в максимально короткий срок вытянуть из нее, временно избегая вышибленных зубов, отбитых почек и сломанных ребер, все необходимое.
Пока я предавалась этим безрадостным размышлениям, Петр Петрович по-хозяйски устанавливал в моем уютном жилище новый порядок: поднос с грязной посудой был перенесен в угол, а его место на подставке занял маленький черный магнитофон. Проржавевший иллюминатор был не без усилий отдраен, и ворвавшийся в каюту холодный, терпкий воздух сразу очистил помещение от сигаретного дыма и прочих мерзких запахов. Закончив приготовления, Петр Петрович спросил:
— Может, хотите кофе?
— Если его варят в той же кастрюле, что и чай, то не стоит.