Кейджера Гора

Норман Джон

– Её тоже нет, Господин.

– Целуй плеть, - приказал Боркон, - как рабыня.

Лута с ужасом глядя на плеть, только что доставившую ей столько страданий, осторожно прикоснулась к ней губами.

– Теперь, в строй, на своё место, - скомандовал он

– Да Господин, - сказала рабыня и, поднявшись, поспешила к остальным.

– Мы все собираемся быть приятными, и выполнять нашу часть работы, не так ли?
– спросил Боркон.

– Да, Господин! – хором прокричали мы все, на этот раз, включая Луту.

Надсмотрщик прошествовал к началу шеренги, и поднеся свою плеть к губам первой девушки, приказал:

– Целуй плеть! Тебе, что нечего сказать?

– Я целую плеть Боркона, - отозвалась рабыня.

– Кого Ты любишь? – спросил он.

–

Боркона, - ответила та.

Вскоре и я почувствовала, прижатую к моим губам плеть, и не раздумывая, поцеловав жёсткую кожу, произнесла:

– Я целую плеть Боркона.

– Кого Ты любишь?

– Боркона, - послушно ответила я, и в следующий момент плеть уже целовала Эмили, стоявшая между мной и Лутой.

– А кого любишь Ты, маленькая шлюха?
– поинтересовался мужчина.

– Боркона, - быстро отозвалась Эмили.
– Я люблю Боркона!

В следующий момент мы уже следовали за нашим мастером плети через двор в направлении одного из цехов. Я знала, что должна буду хорошо ублажать этого зверя. Это был мой мастер плети.

25. Прощай фабрика!

Через приоткрытую дверь подсобки я видела, как он приготовил рабский мешок. Я уже далеко не первый раз была раскована и приглашена сюда.

– Заходи, - приказал он.

Прежде, чем взять мешок с полки, он показал мне на пыльный пол подсобки.

– Ложись здесь и увлажняйся – скомандовал мне Боркон. – И не трать моё время впустую.

Я тут же повалилась на спину и, закрыв глаза, начала думать о его энергии и силе, и о своём беспомощном рабстве. И уже всего через мгновение я была готова принять его. И мужчина не заставил себя долго ждать.

По окончании, повинуясь его жесту, всё ещё дрожа от пережитых эмоций, я заползла в мешок. Боркон натянул кожаный капюшон мне на голову, и затянул завязки, полностью лишая меня света. Следующим моим ощущением было то, что меня куда-то тащат по полу.

Потом он поднял меня в сидячее положение, и прислонил к чему-то спиной, скорее всего к стене. И ушёл, а я осталась одна. В данном случае моё помещение в рабский мешок не было предназначено для того, чтобы оставить меня одну в состоянии полной беспомощности. Для этого, меня требовалось дополнительно связать и заткнуть рот кляпом. Вот тогда я была бы не в состоянии, ногтями или зубами, расковырять швы или прогрызть кожу. Впрочем, повреди я рабский мешок, хотя бы немного, и можно не сомневаться, что порки мне не избежать. Заключение девушки в такой мешок, кстати, является одним из способов наказания за провинность. Вот только в этот раз я не думала, что я наказана. По крайней мере, я не знала ничего такого за что Боркон мог бы меня наказать. Возможно, конечно, что я вызвала его неудовольствие. Но я как всегда, изо всех сил, пыталась быть такой, чтобы доставить ему максимум наслаждения. Можно предположить, что он рассержен на меня из-за синяка у меня под глазом, но это же не было моей виной. Этот синяк мне достался от Луты, вчера вечером. Если кого и следовало наказать за это, так её, а не меня. Эта грымза дико ревновала нас с Эмили за то, что мы оказались в фаворитках у Боркона. Вчера вечером, после ужина, когда мой рабский огонь разгорелся с новой силой, я просто вынуждена была умолять Боркона о милости. И надсмотрщик, снизошёл до моих рабских нужд, и разрешил ублажить его в своей комнате. И вот, когда я удовлетворённая и расслабленная вернулась в нашу общую спальню, а охранник закрыл за мной дверь, я и выяснила, что она не спала и поджидала меня.

Моё лицо до сих пор ещё болело. Это же не моя вина, что Боркон совсем не обращает на неё своего внимания. Конечно, он волен выбрать любую из нас, хоть её, хоть Эмили или меня саму, да хоть одну из наших прочих сестер по несчастью. Ни для кого на всей фабрике не было секретом, что она посчитала себя личной рабыней Боркона,

в некотором специфическом смысле. С тех пор, как он всыпал ей своей плетью во дворе и окончательно поработил её, она стала относиться к нему по собственнически. Что и говорить, она была лучшей работницей на нашей цепи. И всё же наш мастер едва ли даже замечал её. Иногда Лута даже попыталась начать работать немного медленной или выказывать неповиновение, дабы привлечь к себе его внимание, но чаще всего это заканчивалось для неё очередным ударом плети, и к тому же обычно от помощника мастера плети. Интересно, что окончательно смирившись со своим рабством, Лута перестала быть уродливой. Её некрасивость была, и это теперь стало ясно, в значительной степени результатом вечно недовольного выражения её лица, на котором отражались такие её чувства, как расстройство, ненависть, и её страдание. Но хотя она больше не была уродлива, от неё по-прежнему веяло, как мне казалось, какой-то простотой если не сказать обыденностью. С другой стороны эта её невзрачность или грубоватость, время от времени, озарялась такими уязвимостью и мягкостью, что она казалась почти красавицей. И чаще всего это происходило, когда она оказывалась поблизости от Боркона. Не надо забывать, что упражнения и рабская диета тоже сделали своё дело, и её фигура сейчас стала значительно лучше. Откровенно говоря, я не понимала, почему Боркон не давал ей возможности пройти испытание у своих ног. Я действительно не думала, что она оказалась бы такой уж плохой рабыней. Кстати, надо заметить, что и сам мастер плети, был далеко не самым писаным красавцем всего Гора. Что до меня, так для мужчины должен кое-что значить тот факт, что женщина не только желает служить ему глубоко, полностью и всеми способами, но ещё и любит его.

Как же было жарко и душно в рабском мешке! Впрочем, я успокаивала себя тем, что это была, по крайней мере, отсрочка от работы у ткацкого станка. Что и говорить, это крайне утомительное занятие, ан за аном, будучи прикованной цепью, стоять у станка, управляя им.

Надо то поднимать и опускать нити основы, чтобы сформировать зазор, в который надо поместить уток. Постоянные броски челнока взад и вперед. А ещё перемещение доски с трамбующей решёткой, подталкивание утка назад и закрепление его на месте. А потом ещё нужно подавать ткань должным образом и правильно снимать её со станка. И не забыть уделить внимание всяким роликам, противовесам и натяжителям.

Внезапно я почувствовала, как чьи-то руки начали расшнуровывать завязки рабского мешка.

– Ты - Тиффани, не так ли? – послышался мужской голос. – Ну-ка вылезай оттуда.

– Да, Господин, - прохрипела я.

Моим освободителем оказался один из служащих среднего звена. Этот отвечал за работу более чем десяти рабских цепей.

– Ты почему не за ткацким станком? – поинтересовался он.

– Я не знаю, Господин, - честно ответила я.

– Что Ты здесь делаешь?

– Я не знаю, Господин, - призналась я.
– Возможно, меня наказали.

– И за что, если не секрет? – уточнил мужчина.

– Я не знаю, Господин, - призналась я.

– Ступай, - велел он, и проворчал: – На фабрике Эмильянус, племянник Минтара, а тут рабыни бездельничают.

– А что он здесь делает? – не выдержав, поинтересовалась я.

– Официально - это просто неожиданная инспекция, - всё же ответил мне служащий, вместо затрещины, - но все опасаются, что есть и другие причины.

Почти бегом, я бросилась к своему станку.

– А вот Боркона стоит наказать, - услышала я сказанные мне вслед слова.

Боркон стоял поблизости от меня, и вид у него был совсем не радостный.

– Шаг вперёд, детка, вот сюда, - приказал довольно молодой мужчина, -а теперь медленно покрутись передо мной.

Я повиновалась. Меня, тщательно осмотрели. Поворачиваясь, я увидела раздетую Эмили, стоящую у своего ткацкого станка, что был рядом с моим. На её левой щиколотке отсутствовали кандалы, а свою тунику она держала в правой руке.

– Боркон, Ты, хитрая бестия, - упрекнул молодой человек.
– И Ты решил скрыть от нас такой сочный кусок рабского мяса?