Казаки. Степан Разин
Шрифт:
Особенно в этом «искусстве брани» отличался Трошка Балала: он часто загибал такую похабщину, что не только свои казаки, но и на стенах все хохотали, и женщины, всегда с любопытством следившие за такими поединками, и батюшки в рясах поношенных. И, отбрив противника, Трошка, высоко неся свою поганенькую головенку, гордо спускался с вала и шел в ближайшее кружало, где он снова и снова изумлял всех подбором неимоверной мерзости.
– Ну, что жа, выходи, что ли!.. – кричали казаки. – Ага. Балалы и того испугались!.. Га-га-га-га… Погоди маленько, отведаете вы у нас вольского дна!..
Вдруг
Казаки, оглядываясь сторожко на крепостные пушки, заспорили тихо, как лучше снести старика в посад. Васька Сокольник – в осад он что-то опять заскучал, – за попом побжал…
Бридун ничего уже не сознавал. В душе старика нежным маревом стояло видение милой Украины. Вон хатка белая в садку вишневом, над сонным Пслом, и его Одарка с карими, ясными очами… И кровавый польско-татарский шквал, и гибель Одарки, и гибель беленькой хатки, и гибель всего… И Сеча буйная, и сверкающий Днепр, и задумчивые курганы в туманах утренних… И налет на Анатолию солнечную, и тяжкий полон на турецкой каторге, в цепях, под ударами плетей нестерпимых, и налет казаков, и радостное воскресение из мертвых, и бои, и воля, и – тоска, тоска, тоска… Да, то бандура поет звенящими звуками своими, похожими на слезы серебряных ангелов:
То не сизы орлы во святу неделю заклектали…
И все тоньше, все дальше, все нежнее делается марево Украины милой и – всей его жизни…
– Кончился… – сказал кто-то тихо.
И корявые руки стащили потрепанные шапки со вшивых голов…
Тем временем Степан сидел у себя дома, поджидая каких-то людей, которые, сказывали, только что пришли с Москвы. От нечего делать он перелистывал приходо-расходную книгу хозяина дома, земского старосты, и читал его безграмотные записи: «ходил к воеводе, нес пирог в 5 алтын, налимов на 26 алтын, в бумажке денег 3 алтына да свиную тушу в рубль, племяннику его рубль, другому племяннику 10 алтын, боярыне полтину, дворецкому 21 алтын, людям на весь двор 21 алтын, ключнику 10 денег, малым ребятам 2 алтына, денщику 2 алтына…»
За дверью послышались шаги, и в комнату вошли исхудалые, грязные и мокрые о. Евдоким и Петр.
Они помолились на иконы и низко поклонились атаману:
– Здрав буди, атаман…
– А, старые знакомцы… – сказал Степан. – А я думал, кто… Все живы? Ну, садитесь вот на лавку, отдыхайте… Как там на Москве-то?..
– И в Москве, атаман, народ призадумался… – сказал о. Евдоким. – И дерзить стали властем предержащим… Вот как уходить нам, на торгу, на Красной площади, одного пымали за хульные речи. И говорил тот человек отважно, при всех, что совсем-де Степан Тимофееич не вор, а ежели-де подступит он к Москве, так надо выходить к нему почестно всем народом с хлебом-солью…
– Ну и что
– А как полагается: отрубили руки и ноги, а обрубок потом повесили… – отвечал о. Евдоким, ухмыляясь.
– Так. Еще что?
– А еще… А еще, – вдруг осклабился всеми своими желтыми, изъеденными зубами о. Евдоким, – еще царь жениться задумал…
– Ах, старый хрен!.. – засмеялся Степан. – Кого же это он насмотрел себе?
– У боярина Матвеева, вишь, девка какая-то жила. Товар, говорят, самого отменного первого сорту…
– Ну, значит, на свадьбу надо поторапливаться казакам…
– Только вас и ждут… А то все готово…
– Ну а дорогой что?
– А дорогой, Степан Тимофеич, чистое столпотворение вавилонское… – сказал о. Евдоким. – От самой Оки мужики палят усадьбы господские, ловят и бьют приказных, начальных людей, помещиков. И такое-то делают, что иногда и у меня мурашки по-за кож бегают… Пымают подлецы, к примеру, боярыню или боярышню какую, натешатся все вдоволь, а затем набьют ей пороху в притчинное место да фитилем и подожгут. Известно, ту всю так и разворотит, а им лестно… Прямо светопреставление!.. А из Москвы разными дорогами все к князю Долгорукому полки идут. И с Украины, вишь, этих… ну, как их?.. драгунов, что ли, пес их знает, взяли… А мужики везде на переправах их караулят, в лесах засеки устраивают, ямы волчьи по дорогам роют – много, много у тебя старателей-то, Тимофеич, ох, как много!..
– А что в этом толку-то, в старателях-то этих, коли дело не по закону повели? – вдруг глухо сказал похудевший и как-то весь почерневший Петр, тяжело вздохнув.
– Как не по закону?.. – с удивлением посмотрел на него Степан. – Какого же тебе закону надобно?
– Не мне, – я что?.. – печально сказал Петр. – Совестный закон людям нужен, а у вас пьянство великое, блуд, кровопролитие и всякая жесточь. Ты старую неправду новой неправдой покрыть хочешь. А люди, которые совестные, те правды искали, града грядущего… Погляди вон на себя: правда в золоте да в шелках не ходит. А ежели и есть на ризах ее кровь, то не людская, а своя… – тихо добавил он, опуская голову.
– Это ты, брат, с попами дело обмозгуй… – засмеялся Степан. – Я по таким делам не мастак и от Писания говорить не умею: не учен!..
– Попы-то от этого, может, еще дальше твоего… – тихо и скорбно сказал Петр. – И…
Весь, до глаз, в грязи, в комнату ворвался Ягайка. Его круглое, плоское лицо было возбуждено, медвежьи глазки горели, и он едва переводил дыхание.
– От Казани большой сила идет, атаман… – сказал он, задыхаясь. – Князь какой-то войско царское ведет… Черемиса и наша чуваша хотел не пускай – какой!.. Так и метет…
– Верно?
– Свои глаза видела… – сказал Ягайка. – Лошадка упал – вот как торопился! Берегом идет, трубам играть, тулумбас колотит – ай, большая сила!..
Степан встал.
– Ну, значит, надо встречать дорогих гостей…
Все вышли. Ягайка под навесом качал головой над своей загнанной лошадью, которая, мокрая, как мышь, тяжело носила боками. Степан приказал часовым созвать всю казачью старшину, а сам пошел на вал, посмотреть, как и что там слышно.
Отец Евдоким широко осклабился всем своим гнилым ртом.