Казаки. Степан Разин
Шрифт:
Поколебавшись, повстанцы сложили оружие. Некоторые даже на колени загодя встали. Алена горячими глазами осмотрела их ряды и – плюнула. Ерик не отрывал от нее тревожного взгляда. Она слабо, украдкой улыбнулась ему…
Чрез полчаса едва видными лесными дорогами по мерзлой, крепкой земле, по которой так весело ходить, рейтары и драгуны, звеня оружием и поеживаясь, вели к Темникову толпу повстанцев. Там, на соборной площади, уже стояли виселицы. И тут же, на площади, сразу начался суд. Судил сам князь Долгорукий, как всегда твердый, точно железом налитой. Он был очень раздражен: вкруг Арзамаса, как только он выступил оттуда
– А вот это у нее, ведуньи, вчерась при обыске нашли… – сказал соборный протопоп, желтый, веснушчатый человек с острым носом и колючими глазами. – Чернокнижница отпетая…
Князь брезгливо и не без некоторого опасения перекинул несколько потемневших листов книги: травы какие-то, месяц с лицом человеческим, звери невиданные и таинственные знаки. И везде эта цифирь проклятая… В иноземных грамотах князь был не горазд и к книгам вообще относился подозрительно. Он враждебно посмотрел на Алену, которая сияла на него своими прелестными глазами.
– Сожечь в струбе… – коротко сказал он.
Не помня себя, Ерик схватился было за саблю, но – сабли не было.
– Князь, женщину эту я знаю давно… – сказал он. – На нее клеплют по злобе…
Князь зорко посмотрел на него.
– Дворянин?
– Дворянин…
– Стыдно!.. – отрезал князь.
Ерик одним движением разорвал свой ветхий зипун и совсем истлевшую рубаху на груди.
– Видишь? – крикнул он, точно не помня себя и указывая на два круглых шрама. – Это вот польские пули – когда с тобой в польском походе был, получил… Вот на плече, – видишь? – удар татарской сабли… На лице вот это от пики польской, а это опять пуля, а это – сабля… Есть и другие отметки… Довольно с тебя? Да?.. Ну, так вот за все это прошу только одной награды: не трогай этой женщины… Не ведьма она, вот тебе крест святой!..
Все вокруг затаило дыхание.
У князя Юр. А. Долгорукого было поставлено за правило: ужаснуть. И никогда не менял он принятых решений. Власть не должна колебаться.
– За раны и труды наши жалует нас царь своей милостью: чинами, и деньгами, и поместьями… – сказал он громко. – А за измену, за лихое дело, за воровство, я, его слуга, жалую тебе петлю на шею…
– Так будьте же вы все прокляты!.. – исступленно крикнул Ерик.
Обеими руками он схватился за голову, глаза его были безумны, и он так и застыл. По белому лицу Алены покатились слезы. Все молчало.
– Это кто? – строго спросил князь.
– Поп, о. Савва… – ответил распоп с готовностью.
– Повесить. А это?
– Федька Кабан, зверовщик.
– Повесить…
Князь встал. Все повстанцы повалились на землю.
– Встать!.. В ряды!..
Все поднялись и выровнялись.
– Десятого повесить, а остальным плети и крестное целование…
Точно порыв ветра пробежал по толпе горожан. Среди повстанцев послышались истошные рыдания, дикий вой, причитания. Долгорукий обратился к князю Щербатову, своему товарищу.
– Я оставляю тебе, князь, здесь полприказа стрелецкого и драгун, а с остальными иду сейчас назад в Арзамас… – сказал он тихо. – Там опять началось. И за Нижний опасаются, и под Макарием шумят… Ты иди на оба Ломова, а ты, Хитрово, на Керенск… И вот еще зачем следи неусыпно: начальники отрядов
– Слушаю, князь…
– Ну вот… Пока прощайте…
Чрез четверть часа заиграли трубы, забили тулумбасы, и во главе своих войск хмурый, но решительный князь Юр. Долгорукий покинул Темников.
На площади, между собором и виселицами, уже громоздилась взъерошенная куча бревен, дров и соломы. Среди нее торчал грубый деревянный крест. На кресте висела Алена. Она была белее снега, и темные, вещие глаза ее, полные истомы смертной и бесконечной любви, не отрывались от Ерика. И он был бел, и на раскрытую грудь капала капля за каплей кровь из бешено закушенной губы. Он не мог поднять глаз на костер… Савва смотрел на синенькие в золотых звездах купола, вкруг которых кружились галки и вороны, Федька, как всегда, был задумчив и тих.
– Ну, что ж задумались?.. – говорил протопоп. – Начали, так надо кончать…
Весело закурились сухие стружки. Все затаило дыхание. Пыхнула красно солома. Разбежались золотыми бесенятами маленькие огоньки. И гуще пыхнул дым. И вдруг с воем и свистом, хлопая краснодымными полотнищами пламени, ярким золотым цветком вспыхнул весь костер.
– Ми…лый… Сол…ныш…ко… А-а-а-а…
Ерик шатался.
– Иди, иди… – подгонял палач. – Чего стали?
– А-а-а-а… – мучительно-жалостно неслось с костра, разметавшего свои рыжие космы во все стороны.
Ерик вдруг решительными шагами подошел к виселице, сам надел на себя петлю и сурово отрубил палачу:
– Верши!..
Он повис и закачался. Подтянул ноги, вытянулся, затих. Глаза его, мутнея, не отрывались от костра, и в них плясало отражение золотых огней. С неба тихо реял первый снежок. Вороны и галки кружились все вкруг синеньких главок с золотыми звездочками. Палач быстро поднимал одного смертника за другим на виселицы.
Возбужденные темниковцы с деловитой озабоченностью шли торопливо со всех сторон к собору: сейчас начнется благодарственный молебен…
XXXIII. В ставке
Страшной грозой снова пронесся Долгорукий по лесному краю вкруг Арзамаса. Горели деревни, по деревьям качались бесчисленные удавленники, разжиревшие волки и вороны не успевали пожирать убитых и раненых по полям и лесным трущобам. Они думали, что для них наступил на земле Золотой век… И снова засел ратный воевода в Арзамасе, руководя отсюда чрез гонцов действиями своих отрядов от берегов Волги чуть не до Днепра.
Один из таких небольших отрядов московской конницы под командой глубокого дворских обхождений проникателя, думного дворянина И.М. Языкова задержался на ночевку верстах в двадцати от Арзамаса в лесном селе Раменье. Несмотря на декабрь, ночь была мягка и туманна. Обильно выпавший снег пах свежо и приятно. Все село спало – только красно мутнели сквозь туман окна у попа в горнице: там пили и пели и смеялись начальные люди. Сам Языков и молодой Воин Ордын-Нащокин, – он был слегка ранен на окских перевозах, – оба не выносившие духоты и клопов, закусив с пути, вышли спать на сенницу. Татарин Андрейка, стремянный Ордына, наладил им из перин и шуб чудесное логовище, в котором не проберет никакой мороз, а сам отпросился к девкам на посиделки.