Кайвалья
Шрифт:
В другом корпусе обнаружились комнаты, полностью заваленные потрепанными книгами, которые были похожи между собой как близнецы – с однообразными коричневыми, одинаково затертыми обложками и внутренностями, бесконечно воспевающими славу торжествующего марксизма-ленинизма. Но есть и еще кое-что поинтереснее.
Некий странный персонаж мне рассказал, что Макс был здесь год назад и что он нашел золотой лотос. Я так понял незадолго до… Ну ты знаешь. Возможно, это как-то повлияло на него, и я бы хотел попробовать узнать, что именно с ним произошло.
– А сейчас, все это так и лежит там? – перебила
– Сама сейчас все увидишь. Здесь много корпусов и сложно понять, где что происходит. И главное, кто что видит, – последнюю фразу Стас произнес, забавно округлив глаза.
Иша ничего не сказала. Она думала о том, что действительно многое видит, порой гораздо больше, чем другие.
Иногда странное чувство внезапно накатывало на нее. Какая-то необъяснимая и неразгаданная тоска, которую было невозможно ни высказать, ни рассеять. Словно она должна была что-то сделать или получить некое необычное знание, но не могла понять, что именно.
Пытаясь понять себя, Иша искала ответы в книгах, которые с юности завораживали, околдовывали и пьянили, творя над ее сердцем особый ритуал: она заходила в книгу одним человеком, а выходила уже иным, словно по-настоящему проживала ту самую жизнь, узнавая себя в разных героях – мудром старце, пылком юноше, разумной чайке или безумной от любви девушке в цвету. Искала она и в картинах великих художников, чьи герои выражали чувства через магию красок столь живо и невероятно, что ей иногда казалось будто полотна способны навсегда затянуть ее в особенную, хотя и застывшую навечно, жизнь.
Уже было сложно вспомнить, когда это началось. Когда она впервые отчетливо ощутила, что вещи хранят вполне осязаемую память. Воздух удерживает в тонких воздушных каналах своеобразную ауру, этакий контейнер, вобравший в себя мысли, чувства, переживания и даже поступки тех, кто был связан с этими вещами или местами. И контейнер этот нужно было просто распаковать, чтобы явственно почувствовать и, даже почти по-настоящему увидеть, прошлое в настоящем.
Вначале она совсем не могла разобрать поступающие сигналы. Громче всех говорили старые дома, но когда-то это было просто неясное, пограничное томительное чувство, в котором маячили неясные образы, скользящие словно рыбы с острыми плавниками.
Она словно вспоминала, что каким-то образом крепко связана со всем этим. Но вскоре ей стало ясно – это не ее воспоминания из прошлых жизней, как казалось вначале. То, что она чувствовала выражалось в картинках и образах, а иногда было почти беззвучным разговором, который тихим шепотом забирался внутрь головы. И происходило все это не так давно с другими людьми.
Углубившись во двор, Иша увидела светловолосую девушку в легком платье цвета хаки, которое казалось с трудом держалось на двух тонких бретельках, облегая тонкие и острые черты ее тела. Спиной она плотно прижималась к стене, держась за нее ладонями. Ее лицо было обращено в другую сторону. Там, в отдалении стоял парень и целился в нее черной дырой объектива. Он медленно поворачивал кольцо диафрагмы, ища нужную глубину резкости
– О, Ясон с Волчицей уже
Парень, которого он назвал Ясоном, отнял фотоаппарат от лица и пристально посмотрел на Ишу. На его лоб упало несколько темных, слегка вьющихся прядей. В этот момент что-то сладко взвинтилось в сердце Иши и посыпалось куда-то вниз сияющим дождем. Ей показалось до боли знакомым это странное мгновение, словно это уже было где-то в другом месте, в другое время. Но где и при каких обстоятельствах, она вспомнить не могла.
Стас представил их друг другу, Иша кивнула в знак приветствия и взглянула на Волчицу. У той были пронзительные, почти до белого светло-серые глаза. Рот, густо намазанный красной помадой, растянулся в крупной белозубой улыбке.
Когда они все вместе входили через покосившийся черный проем в старый цех бывшего завода, Иша надеялась, что на нее не обрушится поток информации об этом необычном месте. Моменты осознания она контролировать не могла. Иногда предмет, дом, или даже пустырь разговаривал с ней, а порой предметы и воздух хранили непроницаемую тишину.
То, что они увидели, по-разному отозвалось в каждом. Впереди простиралось огромное пустое помещение: со стен сползала древняя зеленоватая краска, на полу валялась бетонная пыль, черепки, куски черти-чего, бесполезного, ненужного, покинутого.
Ясону показалось, что у дальней двери мелькнула фигура в черном. Стас ухмыльнулся красной пентаграмме на стене с кровоподтеками краски по краям круга. Волчица увидела обычную «заброшку», которые ее совсем не волновали. Она согласилась пойти только потому, что хотела посмотреть на то, как Стас будет «открывать порталы в прошлое» и повидать Ясона, с которым они поссорились с месяц назад.
Иша почувствовала – запах резины, черную копоть, безграничную усталость рабочих, с утра до вечера клеящих ненавистные калоши. Ощущения боли и безысходности плавали в воздухе как масляные пятна мазута на поверхности воды. Но когда вокруг нее друзья заговорили о том, куда им дальше идти, а Стас неожиданно нежно тронул за плечо, первые впечатления развеялись. Ей захотелось поскорее найти подходящую стену, достать краски и начать «священнодействие». Не говорить, а просто творить и проявлять на старых покинутых стенах, новую, яркую жизнь.
Волчица пошла вперед и вслед за ней компания пересекла зал, поднялась по бетонной лестнице на второй этаж, гулко пошла по узкому коридору: справа и слева зияли проходы без дверей в небольшие комнатушки с удивительно целой и белой кафельной плиткой на стенах, пока не вышла в громадную залу с потолком высотой в два этажа и дырой в крыше, через которую на заваленный хламом пол, падал скупой и пыльный пучок света.
Слева тянулась длинная стена, выкрашенная зеленой краской тошнотворно блеклого оттенка, а справа шел длинный ряд окон, неловко растерявших последние стекла – в одном был выбит неровный круг, в другом и вовсе ничего не осталось, кроме рамы. В остальных, куски стекол торчали словно острые зубы сверху и снизу облупленных ртов, открытых во внутренний двор корпуса. Там на большой покрышке от «камаза», устало прислонившейся к потрепанной кирпичной стене, возлежал огромный черный кот.