Кайсе
Шрифт:
Полковник изучал данные ему Оками бумаги, когда оба они прогуливались в парке «Уено». Полковник делал вид, что не замечает у Оками бутылку виски, к которой он время от времени прикладывался. Оками не ложился спать этой ночью. Он был пьян, он пил, начиная с того момента, когда покинул Фэйс Сохилл. Его приподнятое настроение росло с каждым шагом, который он делал, тая как теперь он видел, как расправиться с теми, кого он больше всего ненавидел.
Было раннее утро. С реки Сумида все еще поднимался, завихряясь, туман. Фарфоровое голубое небо проглядывало через остатки ночного сумрака
Воздух был насыщен ароматом, который всегда вызывал у Оками воспоминания детства. В те дни он видел отца очень мало, но каждую весну отец брал Оками и его брата в парк «Уено», чтобы полюбоваться цветением вишен. Сладковатый эфирный аромат напоминал ему, как он держался за руку отца. Она была жесткой, сухой и придавала чувство уверенности. Он был счастлив, когда высокая фигура отца нависала над ним.
«Посмотри на цветы вишни у тебя над головой, — вспоминал он слова отца, которые тот произносил шепотом, почти с благоговением. — Они распускаются очень быстро, а затем в самый пик своей красоты падают на землю и умирают. Вот почему мы все так их любим. Все люди подобны этим цветам. Их красота в нас самих, мы с ними одно целое. Шидзен — „природа“ — это слово пришло из Китая, потому что у нас нет такого слова. Зачем оно нам нужно? Разве человек и природа не одно и то же?»
Через несколько лет, когда Оками позвали в дом отца в ночь его убийства, Оками стоял на коленях около кровати и дожидался прибытия матери. Он не позволил никому из людей отца войти в спальню, хотя и не мог запретить им двигаться по дому и по прилегающей территории, чтобы охранять его. Потом он расправится в одиночку с каждым, кто проявил нерадивость при исполнении своих обязанностей по отношению к отцу. Но в тот момент он склонил голову и, взяв холодную руку отца в свои руки, чувствовал, хотя и было другое время года, тот нежный, сладковатый запах, исходящий от цветов вишни в разгар их краткой лучезарной жизни.
Теперь, снова шагая по парку «Уено», Оками глубоко вдыхал в себя волшебный аромат, полный воспоминаний. Он взглянул на полковника, который снова и снова прочитывал документ, почте не делая каких-либо замечаний.
— Если вы направитесь с этими материалами прямо к Макартуру... — обратился к нему Оками.
Полковник строго посмотрел на него.
— С чего вы взяли, что он еще незнаком с планами Виллоугби?
У Оками не было готового ответа на такой вопрос.
— Здесь, среди вишневых деревьев, — мягко сказал полковник, — мы должны не спеша, спокойно посмотреть на всю эту картину.
Он сделал несколько глубоких вздохов, и Оками снова подумал, что понимает, почему ему так нравится этот человек с Запада.
— Я знаю, на что способны эти люди, — продолжал полковник тем же спокойным тоном. — Я знаю, что они отдали приказ уничтожить вашего брата.
— Он был пацифистом, — сказал Оками приглушенным голосом. — Он был храбрым, а не я. Он открыто высказывал то, что я чувствовал своим сердцем, но никогда не говорил вслух.
— Вероятно, он также был несколько глуп, — заметил полковник. —
— Нет, нет, разве вы не понимаете, что он был прав для себя самого. Он был героем. — Горечь в голосе Оками была как яд, всыпанный в кубок вина. — А наградили меня. Это была шутка, конечно, потому что все, что я сделал, я сделал со страха за свою собственную жизнь. Мой капитан выстрелил бы мне в спину, если бы я не исполнил приказа. Я должен был рискнуть. — Вероятно потому, что он был пьян, он добавил: — Вы не собираетесь спросить у меня, почему я должен был рискнуть и получить пулю в спину?
Полковник остановился, взял пустую бутылку из руки Оками.
— Я знаю почему. Из-за славы. Если только мы могли бы упасть, как цветы вишни весной — такие чистые и светлые!
Когда полковник продекламировал стихи, которые написал пилот-камикадзе перед смертельным полетом, Оками заплакал. Он был пьян, рядом с другом, так что это было позволительно и даже желательно. Внутренняя напряженность от сдерживания в себе эмоций периодически требует выхода.
— Генерал Макартур не может, вероятно, одобрять то, что задумывает делать Виллоугби, — сказал Оками, вытирая глаза. Холодный, освежающий ветер выветривал из него хмель, несмотря на все его усилия не трезветь. — Перевооружение Японии сейчас было бы дипломатической неудачей для вашей страны и экономической катастрофой для моей. Если Япония не найдет пути для создания новой экономической базы, основанной на товарах мирного времени, не будет будущего для всех нас.
— Согласен, — заметил полковник. — И также, я полагаю, согласен с этим и Макартур.
Он спрятал руки за спину и стал ритмично ими пошлепывать одна о другую.
— Но мы еще не знаем, куда идет эта информация и кто может сейчас иметь к ней доступ. Кто является сейчас нашим врагом, Оками-сан? Я не знаю его, а вы? У меня растет подозрение, что враг может быть могущественным и имя ему — легион.
— У нас нет времени для размышлений. — В своем состоянии он словно выплюнул последние слова. — Вы должны пойти к Макартуру...
Полковник покачал головой.
— Нет, послушайте меня, мой друг. Мы должны разрушить план, задуманный Виллоугби, но нам следует быть осторожными. Макартуру претит даже малейший намек на раскол между его людьми. У него свои проблемы с президентом и союзниками, и он очень осторожно относится ко всему, что могло бы вызвать отрицательную реакцию общественности. Нам нужно узнать, что на уме у тех, кто выступает против нас. Скажите, Оками-сан, могли бы вы вытащить свой катана, если бы были глухим, немым и слепым?
— Да, если я буду должен сделать это, — ответил глухо Оками. Он продолжал находиться в возбужденном состоянии из-за остатков алкоголя в организме и из-за жажды отмщения.
Полковник помолчал, повернулся к Оками. Они стояли под старой вишней. Окруженные ее воздушными, ароматными ветвями, они были похожи на богов на вершине горы Фудзи, рассуждающих о судьбе смертных под ними.
— Вы не похожи на человека, способного пойти на самоубийство. Я знаю вас достаточно хорошо, — резко сказал полковник.