Кайкен

Гранже Жан-Кристоф

— По-моему, в феврале.

— По-твоему или в феврале?

— В феврале.

Все сходилось. Осиротев, Аюми Ямада вспомнила, что у нее есть и другая семья — дети, которых она выносила и родила на свет. В Париж она прилетела в конце марта.

«Они мои».

— От чего умер отец Аюми? — спросил Пассан и снова зашагал вперед.

Сигэру пробормотал нечто нечленораздельное. В неясном свете фонарей черты его лица расплывались, а взгляд казался отсутствующим. На губах играла рассеянная улыбка. Да он вдрызг пьян!

— От чего он умер? — настойчиво повторил Пассан.

— Самоубийство, —

чуть громче произнес собеседник.

У сыщика возникло ощущение, что он следует по дороге, отмеченной особыми вехами. Сначала кэндзюцу, затем самоубийство. Как будто неповоротливый механизм японских традиций медленно просыпался и вовлекал его в свою орбиту.

— Как именно он покончил с собой?

— Повесился.

— Расследование проводилось?

— Полагаю, да. Но безрезультатно.

Сигэру на глазах терял контроль над собой. Пассан, напротив, с каждой минутой все увереннее встраивался в привычный рабочий ритм и обретал остроту восприятия. Мысленно он реконструировал последовательность событий. Самоубийство отца. Одиночество. Немая женщина написала Наоко. Та не ответила. Тоска Аюми переросла в гнев, а затем в убийственную ярость.

— Кем сегодня работает Аюми?

— Она гинеколог, как и ее отец.

Стоп-стоп. Не так быстро. После долгих блужданий в абсолютном мраке Пассан вдруг утонул в море слепящих огней. Так вот оно что. Аюми была не просто подругой детства — именно она и провернула всю эту затею. Наверное, Наоко, узнав, чем занимается ее близкая знакомая, обратилась к ней за помощью. Хотя нет, кое-что здесь не складывалось.

— Как она может работать гинекологом, если она немая?

Сигэру провел рукой по своей пышной седеющей шевелюре — много перца и чуть-чуть соли.

— Она не принимает пациенток. Занимается научными исследованиями.

Чего уж лучше. Значит, у Аюми полно связей в профессиональном мире, в международном экспертном сообществе. Она все организовала — сперва один раз, потом еще. Дала возможность Наоко — и ему самому — завести детей. А что она получила взамен за свои труды? Ничего. Наоко сожгла за собой все мосты. Пассана удивило, что она могла совершить столь грубую ошибку. В Японии нет худшего прегрешения, чем неблагодарность.

Мелкий дождь сыпал и сыпал. Они передвигались в каком-то тумане. Городской пейзаж вокруг напоминал полотна пуантилистов — лужи света у основания фонарных столбов. Вершины сосен и гинкго, шелестящие под ветром, иероглифы на асфальте. Цветовые пятна накладывались друг на друга, перемежаемые точечными ударами кисти в отдельных местах.

— Я кое-что вспомнил… — пробормотал Сигэру.

— Что? — чуть не заорал Пассан.

Вынужденный клещами вытаскивать из шурина каждое слово, он уже начал терять терпение.

— На похоронах я виделся с одним другом семьи. Он психиатр и психоаналитик. Такэси Уэда. Или Ода, забыл. Очень образованный человек. Объездил весь свет. Но что меня больше всего поразило… Он говорил по-французски.

— Ну и что?

Сигэру шумно сглотнул, все быстрее погружаясь в болото алкогольного бесчувствия.

— Я так понял, что Аюми была его пациенткой.

— Где

мне его найти? — Оливье вырвал зонт у него из рук.

— Не помню. — Шурин нахмурил брови: он не одобрял подобных манер.

— Будь мы в Париже, — сквозь зубы прошипел Пассан, — я уже укатал бы тебя за решетку.

— Извини. Только что вспомнил. Кажется, у меня осталась его визитка.

— Где?

— У меня дома, скорее всего.

— Поедем на такси. — Пассан ускорил шаг. — Сначала к родителям, потом к тебе. А потом отправимся к психиатру.

— Бессмысленно, — отозвался Сигэру. — Он ничего тебе не скажет.

— Это мы еще посмотрим. — Полицейский сплюнул на асфальт. — Я намерен играть по французским правилам.

85

Ответа на свое сообщение Наоко не получила, но она его не особенно и ждала. Не настолько она была наивна, чтобы не понимать, кто здесь диктует условия. Ей оставалось лишь выполнять приказания Аюми, пусть и несформулированные. Дуэль как дело чести. Холодное оружие. Обида, смытая кровью. Ютадзима. Остров, на котором они часто тренировались. Так решила Аюми.

Почему она ей покорилась? Почему просто не обратилась в полицию?

Голос стюардессы сообщил, что самолет готов к взлету и берет курс на Нагасаки. Наоко пристегнула ремень безопасности.

Первая причина крылась в самой Аюми. Ее немоте, ее безумии, ее вывихнутой логике. Она наверняка приготовила ловушку. Вздумай Наоко хоть кому-нибудь проговориться, и ей конец. Как и детям.

Вторая причина — природа ее поступка. Суррогатное материнство вне закона и в Японии, и во Франции. Выдав Аюми, она выдаст и себя. Что ей в этом случае грозит? Наоко не знала точно, но не собиралась садиться на скамью подсудимых. Она никому не отдаст своих детей. И не допустит, чтобы им стало известно, каким образом они появились на свет.

Рев двигателей заглушил ее мысли. Она повернула голову к иллюминатору и уставилась на гигантское галактическое скопление, именуемое городом Токио. Млечный Путь, озаренный светом белых звезд и золотистых огней. Рубиново сияющие башни словно говорили самолетам: «Небо принадлежит всем».

Самолет набирал высоту. Город внизу угас в дождливой тьме. Наоко вдруг пришло в голову, что этот образ как нельзя лучше соответствует цели ее путешествия. Она повернулась спиной к современной Японии — высокотехнологичной стране с развитой экономикой — и обратила взор к сумеречным временам давно ушедших эпох…

Она ощущала покой и даже облегчение. Подошли к концу годы ежедневной лжи и притворства. Больше ей не придется врать, каждый месяц симулировать менструацию, сочинять жизнь, которой у нее не было.

Кроме того, она чувствовала себя немного глупо. Поднимаясь в салон, она попросила стюардессу убрать в отделение для персонала меч в длинных ножнах, объяснив, что летит на турнир по кэндо. А что еще она могла сказать? Признаться, что взяла меч, подаренный отцом, намереваясь снести башку женщине, выносившей ее детей? Что это оружие необходимо ей, чтобы разобраться с суррогатной матерью, превратившейся в проблему?