Кайкен

Гранже Жан-Кристоф

— Но у его дочери на теле остались шрамы.

— Я написал об этом в полицию, и не один раз. Убеждал Аюми обратиться в суд, но она и слышать ничего не хотела. Западному человеку это трудно понять, но…

Пассан отмахнулся от объяснений. Его уже тошнило от постоянных «японских извинений».

— А что насчет подозрений в убийстве?

— Когда я сообразил, что к чему, Ямаду уже давным-давно сожгли. Да и в любом случае я не собирался выдавать Аюми. Я хотел ее лечить. Мне было очевидно, что ее болезнь вступила в новую тяжелую фазу.

— Вы

с ней связались?

— Я ей написал. И тоже не один раз. Но ответа не получил. Люди моей профессии не могут лечить пациентов против их воли.

— Почему вы не поместили ее в психиатрическую лечебницу?

— Сделать это было не так уж просто. Аюми умела любого обвести вокруг пальца, ей ничего не стоило обмануть экспертов. И потом, не забывайте о ее физическом недостатке. Немота служила ей дополнительным средством маскировки.

— Вы считаете, что она, как и ее отец, психически больна?

Уэда встал и повернулся к окну. Вокруг развешенных по саду фонариков дрожали сияющие пятна, словно сюда слетелась целая стая гигантских светлячков. Методично стучали капли дождя, отсчитывая убегающие секунды. Пять минут одиннадцатого…

— Нет, не считаю, — наконец отозвался доктор. Теперь он стоял, сцепив руки за спиной. — Психопат — это прежде всего манипулятор. Это хищник, которому чужды человеческие чувства. Аюми совсем не такая. Это существо, раздираемое страстями. Все, что она сегодня делает, продиктовано сильнейшими эмоциями.

— Ну, это вам так кажется.

Психиатр повернулся к Пассану. В оконном стекле за его спиной возникло искаженное отражение его фигуры, словно там вырос второй Такэси — еще выше и крупнее, чем настоящий, еще более самоуверенный и властный.

— Аюми страдает психозом. Когда она вынашивала ваших детей, у нее появилась иллюзия, что она создает себе новую семью. Но Наоко каждый раз приезжала, забирала ребенка и увозила. Согласно договору. Аюми приходила ко мне — опустошенная и уничтоженная. В какой-то момент она взбунтовалась. Признаю, что я просмотрел, когда именно это случилось — когда ее злость переродилась в психоз.

Пассану почудилось, что на бумажных перегородках нарисовалась тень Аюми. Эта тень все росла и росла, похожая на безмолвное фантастическое чудовище, пока ее голова не уткнулась в потолок, а плечи не заслонили всю комнату.

Ему вспомнилось запахнутое справа налево кимоно и маска номэн. Последние сомнения растаяли как дым: кем бы ни было это существо, оно несло с собой смерть и разрушение.

Сыщика так и подмывало задать Уэде еще несколько вопросов, но времени совсем не оставалось. Он поднялся, приблизился вплотную к психиатру и посмотрел ему прямо в лицо:

— Почему она ждала столько лет? Почему не убила своего отца раньше?

— Загадки человеческой психики. Ненависть зрела в ней, как рак. Я не сумел этого предугадать. Случай Аюми — моя врачебная ошибка.

Пассан придерживался того же мнения. Психиатр проявил предосудительную

слепоту. Но сыщик не собирался читать ему по этому поводу мораль. «И обезьяны падают с деревьев», — гласит японская пословица.

— Чего конкретно вы боитесь сейчас? — Доктор повернулся к фотографиям, вперемешку лежавшим на столе.

Пассан собрал снимки и поделился с Уэдой своими опасениями. Рассказал о предполагаемой встрече на острове, о смертельном поединке, о последней схватке, которая поставит кровавую точку во всей этой страшной истории. Такэси не ответил, но его молчание красноречиво свидетельствовало, что он пришел к тому же заключению.

Оливье направился к седзи. Встал с кресла и Сигэру. В этот миг он напоминал спортивного судью, который так и не заметил, что матч уже закончился.

— Может быть, вам есть что сообщить нам? Что-нибудь важное, способное помочь?

— Я советую вам обратиться в полицию. В настоящую. В смысле, в нашу.

— Если я это сделаю, вы согласитесь дать свидетельские показания? — У Оливье непроизвольно дернулась щека.

— Вы знаете мой ответ.

— Ну а вы знаете мой.

88

— Я еду с тобой.

— Куда?

— В Нагасаки. Я еду с тобой.

— Вот еще. Это личное дело.

Часы показывали 22:20. Они шли быстрым шагом, почти бежали, озираясь в поисках такси. Дождь усилился. Потоки воды низвергались на узкие улочки, образуя под ногами ручьи и целые реки. Лужи, ловя отражение фонариков, прикрепленных к дверям домов, отсвечивали красным.

— Наоко — моя сестра. Это дело касается и меня.

— Нет. Об этом не может быть и речи.

Полицейский остановился и повернулся к шурину. Ливень не принес даже намека на прохладу, напротив, под порывами ветра теплые капли летели во все стороны и облепляли лицо, мешая дышать.

— Вся эта поездка — глупость, — тоном ниже добавил он. — А у нас во Франции глупости принято делать в одиночку.

Он не был уверен, что Сигэру его расслышал, — шум дождя заглушал голос. Но он надеялся, что тот понял главное: его желание разобраться во всем самому, а если надо, пожертвовать своей жизнью ради спасения другого человека. Японец не мог его не понять.

Пассан ускорил шаги. Сигэру открыл зонт и устремился за ним. Ни одного такси в поле зрения. Наконец до Оливье дошло: он понятия не имеет, куда идти. Он остановился на берегу речушки, через которую был перекинут горбатый мостик. Плакучие ивы склонялись к самой воде, словно изучали собственное дрожащее под дождем отражение. «Японщина», — презрительно назвала бы эту картинку Наоко.

Нагнав его, Сигэру устремился в лабиринт тесных улочек, ведомый незримой нитью Ариадны. Пассан бросился за ним. 22:40. До рейса оставался ровно час. Дорога до аэропорта Ханэда займет минут тридцать, он еще успевал на самолет — при условии, что удастся прямо сейчас поймать машину.