Кайкен
Шрифт:
Пассан стоял окаменев. В груди ширилась пустота, словно у него тоже вырвали сердце и кишки. Он опустился на колено и машинально погладил собаку по загривку. Перчаток надеть он не успел, но никто не посмел сделать ему замечание.
Честно говоря, он никогда особенно не любил Диего. Вся его любовь была обращена к детям, а еще раньше — к Наоко. Привязываться к шерстистому созданию с ограниченными умственными способностями казалось ему профанацией истинных чувств и даже своего рода оскорблением по отношению к человеческим существам. Но теперь, когда собака погибла, он понял, что ошибался.
Когда он поднялся, в сердце созрела уверенность: их всех ждет та же участь. Наоко, детей, его самого. Резня только началась. Он обратил взор на судебного врача, сердито складывавшего в сумку инструменты.
— Что ты можешь мне сказать?
— Ничего. Сам смотри. Достали вы меня со своим зверьем.
— Лично я не вижу ничего. — Полицейский решил не обижаться.
— Так-таки и ничего? — Врач поднял бровь.
— Это ведь моя собака. И мы сейчас в моем доме. И все это произошло в сантиметрах от моих спящих сыновей. Мне трудно быть объективным.
— Ему взрезали брюхо и выпустили кишки. — Рюдель застегнул чемоданчик. — Работал охотник или мясник. Отсекли половые органы, выкололи глаза и отрезали язык.
— Почему он не защищался?
— А я откуда знаю? Может, подсыпали чего-то в еду. На лапах есть следы веревок.
— Это все?
— Слушай, не морочь мне голову. Я не ветеринар.
— Ну постарайся, а?
Рюдель с чемоданчиком в руке встал напротив Пассана. Полицейский был ему благодарен за то, что он не обращается с ним как с безнадежным больным: не кладет руку ему на плечо, не разговаривает сочувственным тоном.
— Для вскрытия использовали нож с вогнутым лезвием. Это, конечно, нуждается в проверке, но характер ран…
— Что-то типа сабли?
— Ну, если только очень маленькой сабли. На многих ранах остались следы гарды.
— Какой длины сабля?
— Сантиметров двадцать. Лезвие, я имею в виду.
— А когда скажешь точнее?
— Не знаю. Я должен связаться с ветеринаром.
— Позвони мне.
Врач исчез. Пассан обошел лужу крови и остановился на пороге ванной комнаты. Все стены были забрызганы красным, на дне ванны скопились кровавые останки и комья шерсти. Занавеска для душа склеилась от крови.
Оливье стоял в дверном проеме. То, что он видел, когтями царапало ему сердце. Капли крови на детских зубных щетках, игрушки, с которыми мальчики купались, покрытые розоватой пленкой, коричневые ошметки на кафеле…
Он отступил на шаг и увидел в зеркале над раковиной свое отражение. Вот так приятный сюрприз — он выглядел вовсе не столь ужасно, как предполагал. Вдоль правого виска тянулся ярко-красный след, волос с этой стороны черепа не осталось, левую щеку украшали волдыри, опухшая верхняя губа надулась в правом углу и приобрела медно-оранжевый цвет. Но в общем и целом он еще легко отделался.
От созерцания своей физиономии к нему вернулось более или менее нормальное настроение. Во всяком случае, он был готов смотреть в глаза детям и Наоко. Или, по меньшей мере,
62
Гостиная напоминала ангар, где собрались жертвы природной катастрофы. Правда, здесь таких было всего трое — Синдзи, Хироки и Наоко. Сначала Пассан увидел их со спины: они сидели на диване, укрывшись одним одеялом. Наоко заколола волосы в пучок, и картина трех белых затылков, увенчанных одним черным куполом, произвела на него впечатление более сильное, чем собачий труп или следы резни в ванной. Смысл его жизни сводился к тому, чтобы окружить заботой эти три шелковистые головки, а он был не в состоянии их защитить.
Пассан обошел диван и встал к ним лицом. Реакция детей последовала незамедлительно:
— Папа!
Ни колебаний, ни отвращения: даже изуродованный, он оставался для них отцом. Он крепко прижал мальчиков к себе и в этот миг поймал взгляд Наоко. В нем бушевало цунами, по шкале Рихтера оцениваемое в очень-очень много баллов.
— А почему ты без повязки? — Синдзи выпрямился и посмотрел на него.
— Потому что мне уже лучше.
— Тебя что, выписали? — Хироки поддержал брата.
— Ну да. Но я еще буду лечиться. Сам.
— Пап, а ты знаешь, Диего умер. — Синдзи решил перейти к более серьезной теме.
— Знаю, мой хороший. Мы выроем ему в саду могилу. И посадим на ней цветы.
Он по-прежнему не отрываясь смотрел на Наоко. Она сидела бледная, глаза ее заволокли слезы, но сильнее горя ею владели страх и гнев. Он понимал, что сравнение лежит на поверхности, но ничего не мог поделать со своими мыслями: ее лицо сейчас было похоже на маску, виденную им на экране монитора. Не выражением, конечно, а фактурой; только чуть желтоватый оттенок принадлежал не покрытой лаком деревяшке, а имел естественное происхождение. Цвет страха, подумал он.
Он поставил мальчиков на пол, и они тут же бросились назад, к матери. Волчица с волчатами.
— Надо поговорить, — просто сказал Пассан.
— Сандрина уже едет. Они у нее переночуют.
— Пойди пока посиди с ними в спальне Наоко, — кивнув, обратился он к Фифи. — Глаз с них не спускай.
Последовал обмен поцелуями. Мальчишки послушно побрели за полицейским, на ходу потирая глаза: они хотели спать.
В комнате стало тихо. Наоко сидела на диване, у нее за спиной застыли Жаффре и Лестрейд, да на пороге гостиной маячили двое полицейских в форме. Оливье мог бы попросить всю эту публику очистить помещение, но не собирался облегчать жизнь бывшей жене. Перед глазами у него по-прежнему стоял силуэт в окровавленном кимоно.
— Есть кое-что, чего ты не знаешь… — начал Пассан.
— Да ну?
— Сегодня ночью дом находился под наблюдением.
— И ты не счел нужным меня предупредить?
— Не хотел тебя пугать. — Он сунул руки в карманы и отступил на пару шагов.
— Сукин сын, — тихо пробормотала Наоко.
— После девяти вечера никто не мог ни войти в дом, ни выйти. Тут повсюду были датчики, камеры… Понимаешь?
Она не ответила. Она все поняла. Губы у нее задрожали, веки затрепетали, как крылья ослепленной бабочки.