Кавалькада

Саттертуэйт Уолтер

— Понимаете, Фил, — сказал он, — я думал, вы на меня злитесь.

— Почему же я должен на вас злиться, Пуци?

— Ну, может… Я подумал, из-за того дурацкого анекдота. Который я рассказывал Хьюстону Чемберлену. Совершенно невинный анекдот, Фил, поверьте. Я же говорю, что против евреев ничего не имею.

— Не берите в голову. Собирайтесь — в половине одиннадцатого встречаемся в кафе.

Одно время я не обращал особого внимания на анекдоты вроде того, что рассказывал Пуци. Они мне не слишком нравились, но никоим образом не задевали. Это

было до войны, до того как я нарвался на пулю и до того как капрал, которого звали Дэвид Розенблюм, подобрал меня и тащил добрых две сотни метров до окопа. Позднее в тот же день его и самого ранило. А когда его подобрали и перенесли в тыл, он умер.

Но и этими воспоминаниями мне не хотелось делиться с Пуци.

В одиннадцать часов, не успели мы прибыть на вокзал, как громилы были уже там. Двое, в бушлатах. Они стояли под деревянным навесом с ближнего конца платформы, засунув руки в карманы, тихо разговаривали и довольно натурально делали вид, что не обращают на нас внимания.

Я огляделся — нет ли поблизости их дружков. Увидел несколько парочек, родителей с детишками, двух-трех дородных деляг в дорогих костюмах, читавших газеты.

Посреди платформы стоял крупный мужчина в длинной черной шинели и в шляпе с опущенными полями. Солнце светило вовсю, воздух уже основательно прогрелся. Зачем ему шинель — разве что под нею он нагишом. Зато в глубоких карманах можно было запросто спрятать большой пистолет вроде «маузера» или «люгера».

Когда подошел пыхтящий поезд, мы двинулись в конец платформы — к вагонам первого класса. Миновали человека в шинели, который смотрел на свои карманные часы так пристально, будто следил за движением стрелок. Сели в поезд. Наше купе оказалось первым по счету. Мы с Пуци уложили багаж наверх, потом я помог мисс Тернер убрать ее чемодан.

Человек в шинели прошел мимо нашего купе. Однако внутрь даже не заглянул.

Мы сели. Через несколько минут к нам зашел проводник — поздороваться. Пуци спросил, где находится вагон-ресторан. Проводник что-то сказал и указал большим пальцем в начало состава.

— В следующем вагоне, — перевел Пуци.

— Хорошо, — сказал я.

Мы встали, все трое, и вышли в коридор.

Человек в шинели стоял в двух метрах от нас — ближе к концу вагона. Оттуда он мог наблюдать за нами и за нашим багажом. Но пока он все так же не обращал на нас никакого внимания. Он открыл окно, закурил сигарету и уставился наружу с видом человека, никогда раньше не видевшего железнодорожного вокзала.

Пуци шел впереди, я замыкал шествие. Мы вышли из дверей, прошли через коридор к выходу из вагона, по железному настилу, прикрывавшему сцепление между вагонами, и двинулись дальше в вагон-ресторан. За столиками сидело несколько деляг — все почитывали газеты. Поезд вдруг дернулся вперед, и мы зашагали быстрее. Я оглянулся. Человека в шинели за нами не было.

Мы прошли через дверь в другом конце вагона и в тамбуре повернули направо. Пуци дернул дверь вагона, мы друг за другом

быстро выскочили из медленно набиравшего скорость поезда, перебежали через платформу и двинулись обратно к вокзалу.

Я глянул назад — вслед уходящему поезду. С него больше никто не сошел.

В помещении вокзала Пуци кликнул носильщика, дал ему денег и послал за чемоданами, которые мы с мисс Тернер купили этим утром и куда сложили все наши пожитки.

Если человек в шинели или громилы в бушлатах откроют наши чемоданы, брошенные в купе, они наверняка огорчатся, обнаружив там мешки с мукой, которые мы туда положили для веса. А может, и не огорчатся. Ведь теперь мука в Германии в цене.

Мы зашли в привокзальное кафе и сели за свободный столик. Подошел официант. Я снова заказал себе кофе, мисс Тернер — чай, а Пуци, как всегда, — пиво.

— Я все никак не пойму, Фил, — сказал Пуци. — Если эти молодцы шли за нами…

— Никаких «если», Пуци, — ответил я. — Они действительно шли за нами.

— Хорошо, согласен, они преследовали нас. И единственное, что им теперь остается, так это подстерегать нас на вокзале в Мюнхене, когда мы приедем.

Я сказал:

— Возможно. Но мне не понравилось, что их занесло на наш поезд. Они наверняка уже пронюхали, где мы с мисс Тернер должны остановиться в Мюнхене. Они могли подстеречь нас и взять там. Зачем же было липнуть к нам?

Пуци был явно озадачен.

— Погодите, Фил. Откуда им знать, где вы остановитесь?

— Оттуда же, откуда они узнали, что мы отправляемся поездом, который отходит в четверть двенадцатого.

— Может, они догадались. И ждали нас, все утро на вокзале.

— Пуци, — сказал я, — вовсе не обязательно было уезжать сегодня. Теоретически мы могли проторчать в Байрейте еще целый месяц. Но когда мы с мисс Тернер утром вышли из гостиницы, нас никто не подстерегал. Они точно знали, мы будем на вокзале к одиннадцати пятнадцати.

— И что не менее важно, господин Ганфштенгль, — сказала мисс Тернер, — они знали, что мы в Байрейте. Откуда же?

Пуци дернул головой, удивленный нападками с двух сторон. Он перевел взгляд с мисс Тернер на меня и обратно, как будто заподозрив, что мы вдруг сговорились. Хотя, в общем, думаю, так оно и было.

Он повернулся ко мне с открытым лицом и, подняв брови, попытался склонить меня на свою сторону.

— Откуда же мне знать, Фил? Наверно, они следили за нами начиная с Берлина.

— Нет, — возразил я. — На вокзале в Берлине я бушлатов не заметил. И в Хофе тоже. Молодчики прибыли сюда позже.

— Или, — сказала мисс Тернер, обращаясь к Пуци, — ДО нас.

Она говорила об этом прошлым вечером.

Пуци взглянул на нее.

— Ерунда, — заявил он, — быть того не может.

Официант принес наш заказ. Пуци рассчитался, заплатив двести тысяч марок.

Когда официант ушел, я спросил Пуци:

— Кто знал, что мы вчера уезжали в Байрейт?

— Гесс. Только Гесс, а он в Мюнхене. Он единственный, кому я об этом сказал.