Кавалькада
Шрифт:
— Боюсь, нет.
— О, непременно прочтите. Потрясающая вещь, просто потрясающая. Одна из лучших у Мастера. Он там разъясняет, почему каждый человек инстинктивно испытывает физическое отвращение к евреям.
— Но я не думаю, — сказала мисс Тернер, — что каждый человек испытывает подобное отвращение.
— Возможно, не каждый взрослый человек, — поправился Чемберлен. — Образование разрушает инстинкты. А сегодняшняя система образования, естественно, осквернена евреями. Но наука доказала, что если вы возьмете маленького ребенка, лучше девочку, маленькую тевтонскую девчушку, которая не имеет ни
— Пожалуйста, Хьюстон, — сердито возразила Козима, — никаких грязных евреев в моей столовой.
Все присутствующие весело рассмеялись. Во всяком случае, большинство. Мисс Тернер взглянула на меня сквозь очки и моргнула. Пуци рассматривал кашу, ковыряясь в ней ложкой.
Чемберлен сказал мисс Тернер:
— Главное в моей книге то, что она по-своему доказывает, что все творческие достижения в истории человечества — заслуга тевтонской расы. И что немцы всегда были и есть самая созидательная и крепкая часть тевтонской расы.
Что-то настойчиво почесало мою левую щиколотку.
— Зигфрид, — сказала Козима. — Выпрямись. Спину сломаешь, если будешь так сутулиться.
Зигфрид почти целиком сполз под стол. Улыбнувшись матери, он выпрямился, утер рот салфеткой и снова принялся за кашу.
— А ваши евреи, — продолжал Чемберлен, — с другой стороны, так ничего и не создали. Их мозги просто по-другому устроены. Они дворняжки — понимаете, что я имею в виду? Отчасти — хетты. [38] Их носы, например, лишний раз подтверждают их хеттейское происхождение.
38
Хетты (или библ. хеттеи) — древний народ Анатолии, как в далеком прошлом называлась Малая Азия.
Мисс Тернер смотрела на него, слегка приоткрыв рот.
— Однако вот уже много лет, — разглагольствовал Чемберлен, — они тайком пролезают в наши банки, школы, университеты. Пытаются отравить нас своей грязной философией. Социализмом, марксизмом. Ну, а если у этого малого, Гитлера, что-нибудь выйдет, их дни сочтены. Верно говорю. — Он повернулся к Козиме. — Знаете, матушка, лично для меня он служит живым воплощением всего, что говорил о Германии Мастер.
— Да, — подтвердила Козима, — он некоторым образом претворяет в жизнь надежды Мастера.
В разговор вступила Уинифред:
— Он такой энергичный. И одновременно сдержанный. — Она взглянула на свекровь, как будто проверяя, все ли говорит правильно.
Зигфрид допил остатки вина, отпрянул от стола и встал. Лицо у него стало ярко-розовым, почти таким же, как его накрахмаленная бабочка. На лбу — крупные капли пота. Он провел рукой по кустикам седых волос на голове. И они тут же встали торчком, как будто были на пружинках.
— Простите, — пролепетал он, — я что-то неважно себя чувствую. — Он повернулся, сделал один шаг и рухнул на пол. Тарелки и бокалы на столе задребезжали.
— О Господи, — сказала Козима, — у него опять аллергия!
Глава
Я вскочил и кинулся к Зифриду. И когда я осторожно его перевернул, то услышал, что он слегка похрапывает. Все кости целы. Никаких синяков, во всяком случае, на первый взгляд.
— С ним все будет в порядке, — заверила меня Козима. Она стояла напротив меня, с другой стороны от Зигфрида. Рядом с нею был Чемберлен — он обнимал ее за плечи. — Весной с ним такое иногда случается, — проговорила она. — Ему надо немного отдохнуть, бедняжке.
— И все из-за этой проклятой цветочной пыльцы, — вставил Чемберлен.
Я затруднялся сказать, действительно ли эта парочка верила в то, что говорит, или они думали, что я мог в это поверить.
— Если хотите, я могу его куда-нибудь перенести, — сказал я Козиме.
— Я уже послала за садовником. Он сейчас… А, Фриц.
Садовник, вероятно, ждал где-то поблизости, за кулисами. Это был здоровый малый в грубом сером свитере и мятых серых шерстяных штанах. Козима сказала ему что-то по-немецки. Он кивнул, подошел к Зигфриду, наклонился, поднял его и перекинул через могучее плечо, как мешок с удобрениями. Руки Зигфрида безвольно болтались. Я заметил, что рубашка у него была с манжетами, скрепленными золотыми запонками в форме сломанного креста.
Садовник повернулся к нам, дернул себя за чуб, улыбнулся, буркнул по-немецки что-то веселое, повернулся и унес Зигфрида.
— Этот инцидент не должен нарушить наш обед, — заявила Козима. — Пойдемте, господин Бомон. Садитесь, пожалуйста. И попробуйте вкусить удовольствие от еды.
Следующим блюдом были помидоры, нашпигованные капустой, а может, капуста, нашпигованная помидорами. Все это варилось так долго, что я не мог сказать, что именно изначально было снаружи, а что внутри. Пока я пробовал получить от этого блюда удовольствие, Чемберлен продолжал разглагольствовать о евреях, обращаясь к мисс Тернер, которая делалась все бледнее.
Позднее, за десертом, когда Чемберлен уже начал повторяться, мисс Тернер сказала:
— А как же христианство? Ведь основал-то его еврей.
Чемберлен хмыкнул наподобие доброго дядюшки. Козима и Уинифред чуть заметно улыбнулись. Сочувственно эдак. Я взглянул на сидевшую слева от меня Еву и увидел на ее лице такую же улыбку. Они и раньше все это слышали.
— Это общее заблуждение, — сказал Чемберлен. — Но в Библии сказано, что он родом из Галилеи, а наука доказала, что в то время в Галилее жили далеко не одни только евреи. Так что Иисус, вне всякого сомнения, не был евреем.
— Кем же он тогда был?
— В настоящее время сказать это нельзя. Может, он был греком. Но вероятнее всего — тевтоном. Только тевтон способен создать такую возвышенную философию. Распятие представляется мне как конечное отрицание Воли. Ничто не может быть более тевтонским.
Мисс Тернер глядела на него во все глаза.
Позднее мужчины и женщины разделились. Чемберлен повел меня и Пуци наверх в библиотеку, где нас ждали бренди и сигары.
Прежде чем Чемберлен успел вернуться к евреям, я спросил, нет ли у него каких-нибудь соображений насчет того, кто мог совершить покушение на Гитлера.