Катья

Тополь Эмма

– Я хочу в Сан-Франциско. Домой...

– К мамочке? – насмешливо спросила я.

Он отвернулся от меня, резко поднялся, на ходу выключил телевизор и, с силой хлопнув дверью, скрылся в ванной. Оттуда послышалось, как вода с хрипом и стоном рванулась из крана.

Я не понимала, как себя с ним вести. Может быть, мальчишка прав, надо позвонить Ларри, во всем признаться и... И что потом? Суд. Копание в моем прошлом, запутанное настоящее и на десерт – совращение семнадцатилетнего мальчишки, сына моего мужа.

Мне вспомнилось лицо Ларри, стало жаль его. Милый, добрый, очень правильный, он не заслужил, чтобы с

ним такое произошло. Ему нужна такая же, как и он, славная улыбчивая американка, с которой ему было бы просто и легко, – но не повезло: он приехал по делам в Нью-Йорк и встретил меня на приеме в российском консульстве.

Я попала туда случайно, с приятельницей, которая часто, как она говорила, «снимала» там мужиков. Она пригласила меня, и я, надо признаться, без особой надежды, согласилась. А Ларри пришел туда с начальником, у них тогда дела с русскими еще только начинались. Так мы и познакомились – за блинами с икрой и водкой с клюквенным соком.

Вино кончилось, оставалась только в неограниченном количестве водка. Ларри, заметив мое расстроенное лицо, посоветовал смешать водку с клюквенным соком, проверил, понравилось ли мне, и уже весь вечер после этого не отходил от меня.

Мне тогда сразу подумалось, что отношения с ним не ограничатся одной или двумя ночами любви, хотя он жил в Бостоне. С ним могли быть только серьезные и длительные отношения. И еще я поняла, что если упущу его – это будет большой ошибкой.

Через полгода, в один из моих приездов к нему в Бостон, я задержалась дольше обычного. Тогда он и спросил меня, не смогу ли я оставить Нью-Йорк, чтобы пожить с ним. Я согласилась и переехала в его квартиру в Ньютоне, а через четыре месяца мы стали мужем и женой и еще через год купили дом.

С Ларри было удобно, спокойно, безопасно, но я постоянно пыталась подавить раздражение из-за скуки, а главное, из-за размеренности и предсказуемости нашей жизни. Хотя по-настоящему я поняла все это только сейчас, отдалившись от Ньютона. Мы точно знали, что будем делать через час, завтра, или через пятнадцать лет. Вернее, Ларри знал. А я, так мне кажется теперь, догадывалась, что он в моей жизни передышка перед окончательным падением, после которого, если удастся приземлиться на ноги – выживу, если нет...

Я спрашиваю себя и мучительно пытаюсь найти ответ на один вопрос: почему? Почему Дэвид вызывает во мне такую страсть? Этот ребенок, худой долговязый мальчишка, неопрятный, не самый красивый и уж далеко не самый интересный? Почему ради него я так безрассудно решилась разрушить, грубо и жестоко, все то, что ценила и чем дорожила?

Я нахожу разные ответы, но все они – обман: я пытаюсь себя убедить, что мое чувство к Дэвиду неглубокое, просто очередная блажь! Она скоро пройдет, мальчишка уедет, и я вернусь в безопасную размеренность жизни с Ларри. Возможно, так бы все и произошло, но не теперь, после того, что случилось...

Я устало закрываю глаза. Зачем я себя обманываю, на самом деле ответ прост, и он на поверхности: в его взгляде, несмотря на все истерики и бунтарство, я вижу такую покорность и зависимость, такое неосознанное обожание и преклонение, что это уже само по себе действует на меня возбуждающе! А его тело с подростковой неразвитостью, полированностью кожи, покрытой нежным пушком светлых волос! Я могла бы, если бы он позволил, целовать его часами!

Его неутомимость,

дрожь во время страсти, доводящая меня почти до обморока, его стоны, словно счастливые крики освобождения, – все это было для меня ново и невероятно притягательно! Настолько притягательно, что даже сама мысль, что меня могут этого лишить, останавливает дыхание! А сладостное, ни с чем не сравнимое чувство полноты и совершенства жизни, которое я испытываю, когда он засыпает в моих обьятиях и его тело доверчиво тяжелеет, прижимаясь ко мне...

За эти минуты, Господи, и ты это знаешь, я готова принять мучительную смерть грешницы!..

Шум воды уже давно затих, но Дэвид не выходил из ванной. Тишина насторожила меня. Что он там делает? Я подошла к двери, потянула ручку на себя. Он лежал в ванной, вода была прозрачной, его тело казалось длинным и слегка вздутым, сложенные на груди руки поднимались в такт его дыханию, а на бледном безжизненном лице узкой полоской темнел печальный рот. Он открыл глаза, посмотрел на меня, но, казалось, не увидел.

Мне захотелось подойти к нему, схватить, вытащить из воды и хорошенько потрясти, чтобы оживить этот отсутствующий безразличный взгляд. Но вместо этого я расстегнула молнию у себя на джинсах, спустила их до колен, дальше они послушно сползли вниз. Переступив через них, я сняла майку, лифчик, трусики и подошла к Дэвиду ближе. Мне нужно было, чтобы он увидел меня обнаженную, раньше это всегда покрывало застенчивым румянцем его щеки, а глаза начинали блестеть какой-то особой синевой.

Сколько раз он застывал, разглядывая меня испуганным взглядом с ног до головы, словно боясь, что в комнату войдет мама или учительница и его накажут за это, затем бросался на меня с такой силой, что практически сбивал с ног, и мы валились либо на кровать, либо прямо на пол. Теперь, хоть он и смотрел в мою сторону, но его лицо никак не менялось, а я старалась избегать резких движений, опасаясь спугнуть его.

Опустившись на колени рядом, я погладила его по щеке. Он не дернул раздраженно головой, как делал в последнее время, а только продолжал неподвижно смотреть вперед.

– Дэвид, – позвала я его.

Он перевел взгляд на меня.

– Мне холодно... можно к тебе?

Он ничего не ответил. Я наклонилась, поцеловала его в губы, а еще через минуту прижималась щекой к его мокрому плечу и с замиранием сердца чувствовала в теплой воде его худое скользкое тело.

ГЛАВА 30

Вчера вечером Дэвид был спокоен, даже оживлен, мне казалось, что мое возбуждение перед отьездом в Европу передалось и ему. Паспорта будут готовы сегодня, и я, отправляясь за ними утром, поцеловала его, взъерошенного и сонного. Он зябко кутался в одеяло, пытаясь вернуться в сон. Этой ночью он впервые за все время, что мы приехали в Нью-Йорк, позволил себя ласкать. В нем появилось что-то новое, но что конкретно – я еще не могла определить. Какая-то пугающая меня покорность и молчаливая подавленность. Он не отталкивал меня, не отводил, как прежде, мои руки, не отворачивался от поцелуев, просто каждый раз я наталкивалась на мягкую неподвижность безучастного тела. Мне было жаль его, но все мои попытки растормошить, заставить улыбнуться, поговорить со мной, рассказать, что с ним происходит, кончались ничем. Он застывал и смотрел куда-то в сторону.