Каторжник
Шрифт:
— Быстрее! — прошипел он, украдкой оглядываясь по сторонам.
Мы ввалились внутрь, затаскивая наше богатство. Каморка Левицкого тут же превратилась в склад меховых изделий.
— Под топчан! Живо! — шепотом скомандовал я.
Начали запихивать тюки под низкое ложе Левицкого. Места оказалось не так много. Пришлось утрамбовывать.
— Ой, помнутся же! — причитал Изя, пытаясь аккуратно уложить тулупы. — Никакого виду не будет!
— Заткнись, Изя! — прошипел я. — Главное — спрятать!
Левицкий стоял рядом, нервно теребя ворот своей рубашки, и смотрел на все это с выражением мученика.
Наконец, все было утрамбовано. Сверху забросали каким-то тряпьем, что валялось у Левицкого в углу. Выглядело подозрительно, но лучше, чем ничего.
— Все! — выдохнул я. — Спасибо, Владимир Сергеевич! С нас причитается!
— Идите уже! — махнул рукой Левицкий, желая только одного — чтобы мы поскорее исчезли вместе с запахом барака и нашими проблемами.
Мы так же незаметно вернулись обратно. Охранник у дверей получил свою вторую копейку и снова «крепко уснул». Рухнули на нары.
— Ну вот, — удовлетворенно прошептал Изя, — теперь все в надежном месте! Прямо как в английском банке!
Никто ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Наш маленький гешефт получил свой первый «оффшорный счет» в каморке у дворянина. Каторга — место удивительных финансовых схем.
Мне же не спалось: несмотря наполненный событиями на вечер, в голове все еще крутилась мысль о побеге и свободе.
Может, хоть у Фомича, хлебнувшего этой каторжной баланды сполна, есть мысли на этот счет?
Старый арестант как раз дремал у очага, помешивая деревянной ложкой булькающее варево.
— Слышь, Фомич, — тихонько спросил я, пихнув его локтем.
— Ну? — приоткрыл он глаз.
— Ты ведь бывалый… Расскажи, как в прошлый-то раз сбежал? Отсюда ведь, говорят, не уйти — только на тот свет и отправляются.
Фомич посмотрел на меня с удивлением, потом — с тревогой.
— Э-э-э-э-э, о чем ты, Подкидыш, заговорил-то… И думать не моги! — Он понизил голос. — Энто дело рисковое, гиблое! Особенно сейчас! Осень на дворе, скоро зима лютая ударит. Побег — это надо весной делать, когда тепло, солнышко светит, травка зеленеет, птички поют или лучше летом… А сейчас — верная смерть! Замерзнешь в тайге, как цуцик!
— Да я не сейчас, я так… интересуюсь, — слукавил я. — Вот решился кто, убег… А дальше что? Жрать-то что? Кору глодать?
Фомич надолго замолчал, уставившись в огонь. Его морщинистое лицо стало непроницаемым, а в глазах мелькнули какие-то тени — воспоминания, которые он явно не спешил вытаскивать на свет божий.
— По-разному люди пробавляются, — наконец глухо произнес он, задумчиво помешивая ложкой наш «деликатес». — Ох, по-разному, сударик да соколик… Иной раз идет беглый по тайге куда глаза глядят, жрать хочет — аж в животе урчит. А как завидит дымок меж деревьев — так и ломится туда со всех ног. На заимку набредет — там старатель одинокий или кержак какой… ну и нападет, как зверь. А там уж — бог весть, чья возьмет! Кому повезет — тот и сыт будет… и одет.
Он снова замолчал, а потом добавил еще тише, с какой-то жуткой усмешкой:
— А иной раз — идут парой. Один — молодой да глупый, думает, вдвоем веселее. А второй — матерый волчара, ушлый. Идут день, идут два… А потом ночью, когда молодой-то спит крепко, матерый ему горло перережет…
Он снова умолк. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Каннибализм как способ выживания? Как-то не вдохновляет!
— Так-то, сударик да соколик, — подытожил Фомич, так и не взглянув на меня. — Тут друг на друга волком глядят, тока и думают, как бы ближнего своего на… обмануть да чего урвать. Выживает сильнейший. Или хитрейший. Или подлейший.
Повисло тяжелое молчание.
Глядя искоса на смоляную, с проседью бороду старого варнака, на его спокойное, почти безмятежное лицо, я невольно подумал: интересно, а какой способ продовольствования выбрал тогда хитрожопый Викентий Фомич, когда десять лет назад рвал когти с нерчинского завода?
Глава 17
Глава 17
Через несколько дней нас поставили работать на «выморозку». Увлекательнейшее занятие! Большая часть золотоносного грунта, как оказалось, покоилась на дне какого-то безымянного ручья, видимо, решив, что там ему самое место. Летом, как мне поведали старожилы, счастливые арестанты работали здесь по пояс в ледяной воде, наслаждаясь освежающей прохладой и живописными видами окружающей природы. Зимой же, чтобы добраться до заветного золотишка, приходилось заниматься фигурным катанием наоборот — «вымораживать» воду.
Технология этого действа проста, как мычание: сначала кайлом и ломом вырубали лед почти до самой воды, стараясь не пробить его насквозь: иначе — здравствуй, незапланированное окунание в купель. Холода стояли лютые, лед нарастал толстый, так что за раз удавалось углубиться где-то на двадцать сантиметров, а то и на полметра. Потом эту дыру, заткнув щели тряпками и корой, оставляли на одну-две ночи. За это время вода под тонким слоем льда замерзала, и утром процедуру повторяли. И так раз пять-шесть — пока наконец не доскребались до галечного дна ручья. Вот тут-то и начиналось настоящее веселье — добыча грунта. Она же «выработка». Она же «выемка».
Почва на дне оказалась каменистой, плотной, а за ночь она еще и смерзалась — кайло отскакивало, руки отваливались. Ежедневный урок — кубическая сажень «песков» на артель — становился все более труднодостижимым, как коммунизм. А за неисполнение здесь полагался один аргумент — плети. Или розги. Разнообразие наказаний радовало.
Каждый вечер в бараке только и разговоров было, что о «педагогических мерах»:
— Вчерась Фрол-то Парамоныч троих засек на раскомандировке. С Верхней тюрьмы ребята. Чего-то они заартачились, а он… давай гвоздить без передыха. Бог прибрал, недолго мучились.
— Хоронили-то где? На кладбище? — из чистого любопытства поинтересовался я.
— Ишь, чего пехтерь захотел! Кладбище! — хмыкнул кто-то из старожилов. — Не приведи господь! Там для нашего брата местов не назначено! У нас тут в мертвецкую кинули, до весны полежат. А там уж, как водится, свезут в какой-нибудь разрез, песочком присыплют — и делу конец!
— Харчевание слабое, оттого и мрут как мухи, — философски замечал другой.
— Ослаб народ, оголодал, изнемог. Ему сто плетей дашь — он и лапки кверху, скапустился. Нежные стали арестанты…