Карма
Шрифт:
– Вы запомнили лицо стрелявшего? – лениво спросил Коростылев. – Сможете описать?
– Смогу. Только, я думаю, его наверняка успели снять. Телевидение все-таки. Вы посмотрите. Может быть, даже момент выстрела есть на пленке.
– Это правильно, – вздохнул Коростылев. – Продолжайте.
– А что, собственно, продолжать? – спросила Наташа. – Я рассказала все, что знала. Если у вас есть какие-то вопросы – пожалуйста, я отвечу.
– Вопросы, – вздохнул Коростылев, – вопросы у нас всегда есть. Такая жизнь: всегда есть
Больше, однако, Коростылев ничего не спрашивал. Наташа не знала, что говорить. Так и стояли молча среди водоворота людей.
– Сергей Сергеевич? – К Коростылеву подошел врач. Он был абсолютно лыс, даже на лице не было никакой растительности, только дырки глаз, носа, рта… Было совершенно очевидно, что все должны были называть такого человека Фантомас. – Мне сказали подойти к вам, я – Георгий Степанович, доктор…
Коростылев перебил его:
– Жертвы есть?
– Есть.
– Много?
– О количестве я говорить не уполномочен.
– Каков характер повреждений?
Георгий Степанович нервничал. И чем более спокойным был Коростылев, тем больше нервничал врач:
– Послушайте, у меня там раненые, а вы тут… Извините.
– Ничего, ничего, – вздохнул Коростылев. – Продолжайте.
– Мне, видите ли, нечего продолжать. Вы прекрасно знаете: для того чтобы давать сведения, интервью всякие, у нас есть начальство. А мы – лечим. Понимаете? У нас так повелось: одни разговаривают, другие работают. Понимаете?
– Понимаю, – снова вздохнул Коростылев. – Что ж тут сложного? Как говорится, в нашем колхозе та же фигня. Вы идите, лечите.
– Начальство позвать?
– Зачем? Начальство нас само найдет. Скоро прибежит спрашивать, о чем можно прессе говорить, а о чем ни-ни.
Наташа догнала Фантомаса у самой двери, дернула за рукав халата:
– Георгий Степанович, простите, я…
Врач резко развернулся, но вдруг голое лицо его осветилось улыбкой:
– А я вас узнал… Вы вели этот кошмар, да? Хотите узнать про вашего товарища? У него еще фамилия такая историческая…
– Пестель…
– Да-да.
– Строптивый он у вас очень. Все-таки пулевое ранение. Правда, кость не задета, мы рану обработали. Я хотел бы оставить его в больнице, но он…
И тут абсолютно кстати, как бывает только в плохом кино, распахнулась грязная дверь, и из нее выскочил Пестель. Пиджак надет на голое тело. Перевязанная рука болтается на подвязке. Вид не просто нервный – сумасшедший.
– Что вы тут стоите? – заорал он на Фантомаса. – Вы туда идите! Там… Там… Вам туда надо! – Он увидел Наташу, бросился к ней: – Господи, вы меня дождались! Как я рад! А я уж думал, вы… А вы – нет, вы тут…
– Вам заявление надо написать, что вы отказываетесь от госпитализации, – спокойно сказал Фантомас.
– Да написал я, написал! – негодовал Пестель.
– Вот и хорошо. – Фантомас взялся за ручку двери.
Наташа представила, что
Взяла Фантомаса за руку:
– Георгий Степанович, вы простите нас, пожалуйста, мы столько пережили.
Фантомас улыбнулся:
– Что вы! Если в России просить у всех прощения, ни на что другое времени не останется. – Он нагнулся к Наташе и сказал в самое ухо, глазами показывая на Пестеля: – А мужик этот хороший. Настоящий мужик. Я тут, знаете, разных перевидал, он – настоящий.
Наташе почему-то стало приятно, словно говорили о ее хорошем знакомом. Хотя кто такой Пестель? Еще утром она его вообще не знала. Сейчас надо отвезти его домой – и забыть.
– Пойдемте, Павел Иванович. Я вас подвезу.
– Да ладно, Наташ. Я сам как-нибудь доберусь.
Наташа расхохоталась.
Этот хохот выглядел странным пришельцем в приемном покое больницы имени Фасовского.
Наташа смеялась и показывала пальцем на Пестеля.
Пестель посмотрел на себя в зеркало, увидел мужчину в пиджаке на голое тело, представил, как он окажется сейчас в таком виде в самом центре Москвы, и тоже рассмеялся.
Ехали молча.
Как всегда после трагических событий, Москва жила так, словно ничего не случилось.
Первым нарушил молчание Пестель:
– Никогда в жизни не видел такой толпы. И никогда в жизни не знакомился с женщиной при подобных обстоятельствах.
Наташа с трудом сдержала слезы. Ей нравился Пестель, это было несомненно. Женщина ведь, как правило, с первого взгляда определяет, кто перед ней: будущий роман, рассказ, стишок или так – пустой лист бумаги, на котором ничего не напишется.
Пестель – мужчина для романа. Это было настолько ясно, что хотелось плакать, потому что было очевидно: роман этот не напишется никогда.
Когда затормозили у его подъезда, Пестель сказал:
– Подниметесь ко мне? Я вас чаем напою.
– Нет, – ответила Наташа, пожалуй, даже излишне резко, – все устали.
Пестель явно расстроился, и это было совсем печально.
МЕТАНИЯ
Первое, что сделал Пестель, придя домой, налил стакан водки и выпил. Именно стакан. Меньше смысла не имело.
С утра были разморожены магазинные котлеты, и он пошел их жарить, но тут раздался телефонный звонок.
Саморяд.
– Ну что, сынок? Ты теперь знаменит. Как сам-то?
Говорить не хотелось ни с кем, а с Саморядом не хотелось особенно.
– Иван Петрович, у меня все в порядке. Рана несерьезная. Я очень устал. Завтра поговорим, ладно?
– Понимаю тебя. Горжусь, что работаем вместе и, не побоюсь этого слова, дружим. Мой отец таких, как ты, называл: «Соль земли Русской». Бывало, такого, как ты, человека встретит и скажет: «Запомни, Ванька, это…»