Карамболь
Шрифт:
Но вскоре отца не стало — он отозвался на охотничью вабу и был застрелен, — жизнь сделалась еще тяжелей. Правда, к ним стал частенько наведываться их дядюшка, материн брат, молодой переярок, который жил неподалеку от логова. Когда был жив старый волк, переярок подобострастно припадал к земле и подставлял в знак покорности под его зубы свою шею. Теперь он выступал гордо и важно — он стал кормильцем. Это тоже был необычный волк, он охотился, кажется, исключительно на лисиц. Каких только лисиц не таскал! Кроме обычных рыжих носил крестовок, с черным крестом на плечах, сиводушек, с белыми манишками, замарашек, с темными пятнами на морде; не бывало разве что черно-бурых. И волчата выжили. Когда он приносил
Носил он и собак. А когда наступила осень, они, подросший выводок, стали охотиться за дворнягами. Выманивали притворным бегством наиболее рьяных псов за околицу, и тут начиналось пиршество. Но лучше и легче всего была охота за гончими: собаки азартные, гонят — лают, аж легкие рвут, до рвоты, до кровавой пены. Волки, ориентируясь по голосу гончака, забегали ему под гон, и мясо само прибегало в волчьи пасти.
Можно считать, что возмужал наш волк на собачьем мясе. Но вскоре местным охотникам надоел этот форменный разбой, они устроили облаву, и в живых остались лишь волчица-мать и наш герой: они перепрыгнули через флажки, первой волчица, за ней он, тогда уже переярок, остальные остановились, повернули назад, и их постреляли. В момент прыжка через флажки и у волчицы, и у переярка самопроизвольно-судорожно освободился кишечник. Потрясение было настолько велико, что они с полкилометра бежали, на ходу выблевывая содержимое желудков. С тех пор собак он не трогал.
На арене между тем вовсю — бой. Сражаются две пары гладиаторов. С одной стороны гопломах в таком же красочном вооружении, как раньше, говорят, выступали самниты, со щитом-скутумом и мирмиллон в шлеме в форме рыбки, босиком, с овальным щитом и прямым мечом; с другой стороны два негра-нубийца, один вооружен как ретиарий, с сеткой, трезубцем и кинжалом, другой вооружен фракийцем, в шлеме с крылышками, с кривым мечом и круглым щитом всадника. Негры, хоть и крупные, мускулистые ребята, на бой, давно известно, жидковаты. Один струсил сразу, и его тут же закололи. Другой, тот что «фракиец», долго бегал вокруг арены, под свист и улюлюканье толпы. Наконец и его достал мирмиллон своим гладиусом. Он упал на песок, отбросил в сторону оружие и поднял черную лоснящуюся руку с выставленным пальцем — просил пощады. Часть зрителей, особенно верхние трибуны, где сидело много женщин и подростков, поднимали пальцы вверх — пусть живет! — и если б они пересилили, то раненого увели бы через «врата выживших», но основная масса богатеев опустила пальцы вниз, — пусть умрет! — трусов и плохих бойцов тут не щадят. Пересилили богачи.
Несчастного поставили на колени, и запыхавшийся, окровавленный гопломах в два удара обезглавил его иззубренным мечом. Подошел служитель в одеянии бога мертвых Харона, нанес ненужные «удары милосердия», проткнул оба тела побежденных мечом, после чего констатировал смерть. Убитых унесли через врата Лабитины, «врата мертвых».
«И славлю я Перуна и Стрибога, которые громами и молоньями повелевают. А Стрибог также и ветрами ярится на земле, — шепчу я, глядя как уволакивают убитых негров с арены. — Чернобог и Мара, вы зачали и произвели на свет демонов и демониц: Мороку, Мора, Черную Немочь, а также дочерей-лихоманок, которые вызывают у людей болезни: Трясею, Глядею, Храпушу, Пухлею, Немею, Глухею, Ломею, Желтею, Дряхлею, Смутницу, Зябуху, Каркушу, — напустите дочерей своих на врагов моих».
Братья готовятся к выходу, косо и недобро посматривая через загородку на меня. А я спешу назвать всех богов, боясь забыть кого-нибудь и тем самым обидеть.
«О Бог Велес! Ты наше Солнце, освещающее поля. Ты и Месяц, и Звездный Пояс. Ты цветущая наша земля. За тобой
И Громовержцу — Богу Перуну, Богу битв и борьбы, я говорю: «Ты, оживляющий явленное, не прекращай моего Колеса вращать». И Числобога поминаю, который дни наши считает; Он говорит числа свои богам, быть ли Дню Сварожьему, быть ли Ночи; сбейся же со счета, говорю, в днях моих!
Предо мной неожиданно распахиваются ворота, и я выскакиваю на арену. Вот они — ощетинились копьями, братья-волкодавы!
Один вооружен как секутор, с легким щитом, мечом-гладиусом и в императорско-гальском бронзовом шлеме «мортефортино» без гребня, а другой — как димахер, в пластинчатом лорике, с двумя кинжалами. На правой руке у старшего не хватает двух фаланг на пальцах, а на левом предпречье у него татуировка из четырех букв — SPQR — знак легионера: когда-то он служил в армии фурьером, но потом за драку и убийство попал в гладиаторы.
Арбитр представляет нас. Меня называет просто — Сармат; говорит, что сражаться я буду с тем вооружением, с которым был пленен. Трибуны взрываются ревом; все жаждут моей крови, все хотят моей смерти. Судья объявляет условия: бой без пощады, то есть до смерти одной из сторон. Предупреждает публику, что об отпустить «стоящими на ногах» не может быть и речи — бой до смерти!
В случае победы Сармата, добавляет арбитр, вместе с ним освобождается еще и рабыня по имени Любава… И вкратце пересказывает нашу с Любавой историю. Цирк вдруг замирает. Все ищут глазами Любаву. Я тоже ищу, кручу головой… Так вот же она — на самых верхних трибунах, — машет мне белым платком.
В цирке повисает звенящая тишина. Слышно, как вьются мухи над лужей крови, засыпанной песком. Я понимаю, зачем рассказал эту историю судья: это острая приправа к обыденному кровавому блюду. Арбитр отходит в сторону. Звучит гонг. Братья кричат: «Ты — мертвый, Сармат!» — и мечут в меня свои копья-пилумы. Копья с треском врубаются в мой щит…
Судья поднимает руку, и вот у тебя на глазах начинается кровавое действо, из-за которого собралось сюда столько народу. Хозяйка дает своим собакам команду: «Гейм!» — и они бросаются на ощетинившегося волка, который уворачивается от них, отщелкиваясь клыками.
Так щелкал он клыками, когда Виталик вынимал его из кольцевой западни. Об этом рассказывал, по-детски увлеченно, с мельчайшими подробностями, сам охотник. Есть два старинных способа ловли волков живьем. Это — рожон и кольцевая западня, или волчий садок. Когда ловят на рожон, привязывают высоко над землей кусок мяса, а вокруг него расставляют рогатки; волки всю ночь прыгают, стараясь достать мясо и попадают в развилки рогаток. Так и висят потом в полуметре от земли, лишь зубами щелкают. Этого волка Виталик поймал в волчий садок. Вбил в землю по кругу колышки в полтора метра высотой, вокруг этого круга сделал такой же круг с очень узким между ними проходом, чтоб волку нельзя было развернуться. Во внешнем круге сделал дверцу, открывающуюся внутрь. Во внутренний круг из кольев посадил визгливого поросенка (можно текущую суку). Волк ночью зашел в проем между кольями, пошел вдоль них и сам себя захлопнул. Так он и ходил по кругу двое суток, пока не приехал на снегоходе Виталик.
И вот сейчас волк отщелкивался от собак, которые наступали на него молча, угрюмые и толстые, похожие на «братков», и вдруг, улучив момент, он вырвал у одного из псов огромный кусок брюшины — видны стали синеватые кишки. Все ахнули. А ты вспомнил слышанное где-то, что волк, дескать, не кусает, а режет, зубы у него работают как ножницы, волки на лету выдирают у оленей глотки, располосовывают горному туру шею до позвоночника и вырывают куски брюшины до печени, в прыжках режут лосям сухожилия на задних ногах.