Карамболь
Шрифт:
Судья, пересчитав деньги, объявляет: двадцать тысяч долларов. Бой без пощады, то есть до смерти или до полного изнеможения бойца. Соотношение сторон: два против одного. Собаки против волка. В случае победы одной из сторон победитель из выигрыша оплачивает все непредвиденные издержки, а также отдает судейской бригаде десять процентов.
Все шумно выражают нетерпение. Призывают судью говорить короче. Народ поскорее хочет видеть бой. Кое-кто кричит: кончай базар! начинай давай!
И только ты молчишь, напряженно всматриваешься в ринг, в питбулей и в волка, на которого ты поставил. Это была твоя затея — стравить природу и… и «школу»? «цивилизацию»? — нет, скорее «антиприроду». Это ты нашел земляка, охотника-казака с Хопра. Это по твоей просьбе он отловил волка-пятилетка и привез сюда, в загнивающую Москву, на собачьи бои. В город,
Кто-то из друзей, узнав о такой затее, говорил, что это дорогой и бессмысленный каприз, кто-то, — что просто глупость. И только один или два сказали, что понимают тебя и что пора поставить пресыщенную московскую публику «общечеловеков» на место. Хотя поглазеть приехали все. Все до одного. Все-таки, наверное, где-то втайне все они согласны с тобой, солидарны в том, что пора утереть нос столичным снобам, — но только не говорят об этом вслух. Что ж, ты бросил открытый вызов. И стоишь теперь, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.
И даже волк чувствует общее напряжение — замер статуэткой. Словно и не живой это волк, а чучело всего лишь волчье.
Я переминаюсь с ноги на ногу. Мне жарко и нудно. Я одет по-нашему, по-сарматски, на мне кольчуга-байдана, шлем-чичак с яловцом на темени, кожаная рубаха и кожаные штаны, в которых я потею, потому что за время плена уже отвык от штанов. Кое-кто из публики откровенно дивится на мой наряд, особенно на штаны. В левой руке у меня овальный щит из тонких и легких, но очень вязких тополевых дощечек, сбитых крест-накрест и обтянутых толстой воловьей кожей; щит обит по краям медными пластинами в виде причудливого древа, где на левых ветвях свил гнездо Алконост, а на правых — птица Сирин, в корнях — Змей извивается, над ним Финист сидит, а на самом на стволе, в центре — вещая птица Гамаюн крылья распустила, родовой наш отличительный знак, она выкована в виде умбона, где во внутреннем углублении хранится ладанка с родимым черноземом, а также посмертная записка на родной вязи, в которой указано имя мое и возраст, а еще лежит мешочек с асами и кодрантами и прочая всякая мелочь. На перевязи у меня кривой меч-акинак с расширением-елманем на конце, за поясом топор-клевец, а в правой руке копье-сулица с ясеневым древком и кованым лезвием, похожим на лист лавра вечнозеленого, с черным бунчуком из конского хвоста. Я пью из кувшина пенистую сурью, пританцовываю, ибо уже захмелел, и пою гимн ей, живительной влаге: «Сурья — мед, на степных травах настоянный и бродивший. Сурья — Солнце Красное, Сурья — вед понимание ясное. Сурья — след Всевышнего Вышня. Сурья — истина бога Крышня», — я пью и чую, как сила-силушка ярая разливается по всем членам моим набухающим. Пью, пританцовываю, разминаю руки-ноги и пою гимн Крышню: «У тебя, Крышень, лицо — Солнце ясное, в затылке сияет месяц, а во лбу твоем — звезды частые. Держишь ты, Крышень, в руках Книгу Звездную, заветную, Голубиную — Книгу Тайную, Животную, Злату Книгу Вед, где все про всех прописано».
Ко мне подходит ланиста, хозяин гладиаторской школы, толстый обрюзгший рударий-вольноотпущенник Гай Аврелий Скавр по прозвищу Хряк — когда-то он и сам был гладиатором, очень удачливым, Великая Шлюха-Судьба благоволила к нему, и потому за несколько блестящих побед ему вручили деревянный меч-рударий, знак свободы, и он основал эту школу мирмиллонов. Говорят, что легендарный Спартак тоже был мирмиллоном…
— Ну что, Сармат, готов умереть, как подобает гладиатору — под овации?
— Я готов победить — под рукоплескания.
Ланиста довольно хохочет, хватаясь за отвисший этрусский живот со рваным белым шрамом поперек. Ему нравятся такие ответы. Ему нравятся бесстрашные, рисковые парни. Сам был таким. Потому и предложил мне это условие — бой сразу против двоих. В случае победы — свобода и мне, и Любаве (с ее хозяевами все уже договорено). И я принял его предложение. Чего тянуть кота за хвост — или покойник, или свободный.
— Молодец. Помни, завалишь этих быков — ты свободен. Забирай свою бабу и вали в свою Скуфию-Тартарию, живи в норе и питайся… чем там? — навозом и лошадиной кровью. Ха-ха-ха! Только вряд ли тебе это удастся — выпустят они из тебя кишки, эти волкодавы. Смотри, какие…
У меня нет желания уточнять: кто же они — быки или волкодавы? — передо мной, за решеткой, разминаются два сводных брата, мои соперники, Гней Фламин
Поэтому вчера, когда ланиста устраивал прощальную попойку, так называемый «свободный пир», — кто-то бравировал, пил и шутил, кто-то угрюмо молчал и даже плакал, — все отводили от меня глаза, все знали, с кем я сражаюсь и что я уже не жилец. Уже покойник.
«Да святится имя Индры! Он — бог наших мечей; бог, знающий Веды. Так воспоем же мощь его и славу».
А за решеткой братья Секунды, кончив разминаться, приносят петуха в жертву своим родовым богам, пенатам и ларам; поливая их статуэтки горячей петушиной кровью, каждому говорят: «Даю тебе, чтоб ты дал мне», — косо посматривая в мою сторону. Римляне, народ жестокий и бессердечный, боями, кровью и смертью отмечают годовщины и юбилеи, освещение храмов, победоносные окончания войн, прекращение моровых поветрий — по неделе, в месяц. Начавшись на Бычьем Рынке как траур по поводу смерти сенатора Брута Перы, гладиаторские бои вскоре стали увеселением, к которому толпа привыкла настолько, что однажды не дала хоронить высокопоставленного чиновника, пока его наследники не раскошелились на бои. В самом деле — не люди, а волкодавы…
Два питбуля, которые стоят в синем углу, нетерпеливо зевают, выражая презрение противнику. Они уверены в победе. Что это за противник, какой-то растрепанный волчишко, видали они таких. Все эти алабаи, среднеазиатские или кавказские чемпионы, — для них семечки, десять минут и готовы, то же самое будет и с этим глупым волчком, которого привезли откуда-то прямо из леса. Ни школы, ни понятий… — вот что написано на их самодовольных, самоуверенных широких мордах. Короче, волк уже, считай, не жилец.
И тебе становится его жаль.
Ты смотришь сквозь сетку на волка, и вся его недолгая жизнь как на ладони.
Родился он под вывороченными корнями старого осокоря. Вырос на чистом волчьем молоке, и с молоком матери впитал главное качество настоящего волка — свободу. Его отец, старый седой бирюк, у которого вся морда была в шрамах, был нежным папашей, и когда приносил добычу, ласково повизгивал, подзывая волчат; а еще он любил повыть на утренней и вечерней заре. Когда выл, отец преображался. Голос его был чист и преисполнен восторга; иногда ему отзывались два-три переярка-холостяка, в их несмелых голосах сквозили хрипловатые нотки, и чудился в них вопль отчаяния и одиночества. Отцу часто вторила мать, и тогда они слаженно пели вдвоем, с упоением и любовью, голоса их сплетались в сложнейшие построения, свивались и рассоединялись, и в той песне было все: любовный и дружеский призыв, накал охотничьей страсти, траур по товарищу, радость общения. Через песню волки передавали друг другу новости. Однажды отец споет о давно всеми забытом, о том времени, когда он ухаживал за волчицей, тогда еще невестой, и был еще соперник, волк с обгрызенным ухом, и они сцепились драться, и карнаухий стал побеждать, тогда на помощь пришла волчица-невеста, и вдвоем они прикончили немилого… Волчицу это старое воспоминание расстроит, и она больно укусит папашу за щеку.
Старый бирюк был помешан на вокале. Он отвечал на человеческое пение, на музыку транзистора, на охотничий рог. Однажды он отозвался на тепловозный гудок. Эта страсть вскоре его и погубит…
Ко всему прочему, отец не был добычлив. Частенько возвращался с пустыми зубами. Тогда он смущенно подходил к матери и виновато подставлял ей под укус свою шею, демонстрируя смирение. Мать ворчала недовольно, брала его за холку и начинала трясти, и он отрыгивая то, что удалось за день нахватать: остатки какой-то шкуры, две-три полевки, кашица из старых груш-падалиц… Отец был странный волк: летом он любил есть на бахчах арбузы; выбирал спелый арбуз, катил его до оврага, там арбуз разбивался, и оставалось спуститься и упиваться сочной мякотью.