Капсула бессмертия
Шрифт:
– Алло. Петр, это Герман.
Пришлось купить новую сим-карту и позвонить с другого номера. Выпив достаточно валерьянки, Герман был совершенно спокоен. Более того, он улыбался, заставляя голос свой звучать по-барски тепло и даже слегка бравурно.
– А, Герман! – Петр словно бы и не узнал его. – Ты с какого-то другого номера…
– Точно. Я потерял свой телефон. Слушай… – Герман раскинулся в лав сите, загорелый, довольный, в конце концов, только что вернувшийся с отдыха и сразу позвонивший своему лучшему
– Понравилось?
– Еще бы!
– А чего так рано вернулся? – Вот и Петр оттаял, начал, кажется, радоваться самому себе, осени, первому такому раннему в этом году мокрому снежку.
– Даже, не знаю, – выпятил обкусанную губу Герман. – А что мне еще там делать?
Это была провокация. Герман рассчитывал на то, что Петр сам заговорит про 13-е. Но Петр сказал:
– Да ладно. Там всегда можно найти.
Поморщившись, Герман потер грудь и изменил положение на диване.
– В любом случае… Все это не так важно теперь. Теперь я другой человек… Не знаю, как описать. Но многое кажется проще.
– Это очень хорошо.
– По какому поводу и хотел тебя поблагодарить. Подарок привез.
– Зачем…
– Я стольким тебе обязан, Петь… – перешел на грудные ноты доверия и любви Третьяковский, – …мы могли бы прям щас увидеться?
– Герман. Я вообще на даче.
– Ну, и отлично. Как раз могу заскочить.
– Не знаю.
– Ненадолго.
– Честно говоря, немного занят.
– Ну, пожалуйста.
– Я просто…
– Ну, на минутку.
– Герман…
– Петь.
– Ладно.
– Все. Сейчас буду.
Герман нажал отбой. Некоторое время еще посидел, глядя на люстру-тарелку из Икеи.
В коробке со старыми вещами нашел свой старый зеленый рюкзак, к которому лет 20 назад прилип сухой репейник. Герман хорошо помнил тот день. Он бродил по лесу в одиночестве, первый и последний раз решив пойти в поход и не возвращаться, пока не выносит план романа. В результате заблудился в районе Лосиного острова, промочил ноги, чуть не сгинул на болотах.
Запихнув в рюкзак книги и провода, валявшиеся на полу, с облегчением вздохнул: вот оно, покинутое гнездо – в доме вновь водворялся порядок. Перед отъездом еще помоет посуду, протрет пыль, вылижет пол, чтобы Катрин вошла босыми ножками, как царское дитя. Пусть развесит по стенам безвкусные картинки с видами Парижа и начнет новую жизнь.
Свернул трубочкой карту-схему чакр.
Положил и замотал в целлофановый пакет Подарок.
Оделся в свитер крупной вязки, в самые практичные свои штаны с карманами на ляжках, в старые заляпанные высокие ботинки Dr.Martins. Потом подумал и нацепил горнолыжные очки Brenda, «Доспеха против снега». Просто так, для ощущения. Вид стал как у Терминатора.
Мужчина
Старый друг Tigra ждал на том же месте. Снег падал крупными хлопьями, как будто хулиганы бросали из окон неряшливые комки какой-то мокрой дряни. Страшно было бы оказаться на поверхности среди увешанных фотографиями жратвы и трикотажа торговых центров, ларьков с гирляндами бегающих огней, вечной грязи, щитов: «Вернули Крым, вернем и порядок», «Элитный поселок Русская Швейцария», «Уничтожим грызунов, муравьев и тараканов».
Кто-то запустил ядовитого газа в его тайные норы.
Они хотят, чтобы Герман стал одним из них, хорошо… Он поискал радио и остановился на «Шансоне», где пели про несгибаемых мужчин и фатальных женщин, про дружбу до скамьи подсудимых и любовь до гроба.
Уже при выезде на Симферопольское шоссе зазвучали продирающие до костей слова:
Идет охота на волков, Идет охота. Матерых хищников, Матерых и щенков.Герман подумал, что шумозащитные панели ведут его вперед, как красные флажки. Свернуть и остановиться он уже просто не в состоянии.
Было 12 октября, воскресенье, 17.55. Три раза посигналил при въезде в Nuovo Villagio. Пришлось подождать, пока из зеркальной будки вылезло победоносное недеяние – почти слившийся с пустотой комок камуфляжа.
Это было первое явление Охранника – возможно, он распознал звуки шансона и пошел на своих.
– Вы к кому?
Грузный толстогубый апатичный блондин заглядывал в боковое стекло, которое пришлось открыть.
– К Петру Магнитскому, – выпалил Герман. – А что такое?
– Шлагбаум сломался.
Охранник, порыгивая, продолжал водить ленивым глазом по салону Tigra. «Что ему надо?» – заволновался Герман.
– Какого года машинка?
– Две тысячи четвертого.
– Хорошенькая. И сколько отдали, если не секрет?
– Уже не помню, миллиона два, – соврал Герман.
Наконец, с сожалением отойдя, блондин вручную поднял оранжевую палку. Провожая взглядом Tigra, он наверняка прикинул, как будет смотреться за рулем при открытой крыше и через сколько лет насидит необходимую сумму.
Третьяковский не сразу отыскал дом. Плотные ряды одинаковых трехэтажных строений с плоскими крышами и двумя дверями – одной в палисадник, другой – в разбитый за домом сад, – были разделены прямыми улицами метров по шесть в ширину. Не хватает еще тюремных вышек по периметру.
Наконец найдя нужный номер, Герман остановился. Газон перед кирпичным фасадом, где обычно принимали гостя, замело. Был тот самый мертвый час, когда вот-вот зажгутся фонари.
Он вытащил из машины рюкзак и позвонил в калитку: два длинных, три коротких – четыре коротких, два длинных. Шумелка Спартака? Герман не разбирался в шумелках, но между корешами такое могло быть принято.