Капка

Рыжаков Варлаам Степанович

Мама встала и ушла на кухню. Задвинула в печь чугун с водой, посмотрела в окно.

– Темень-то - хоть глаза коли.

Постояла, глубоко вздохнула.

– И тогда вот такая же ночь была. Под утро их привезли, раненых. Пять человек, и чужак с ними. Сказывали, весь отряд вырезали.

– Их Еремей, мам, предал?

– Полицаи говорили, Еремей.

Мы помолчали.

– Поначалу и мы им поверили. А опосля, когда полицаи начали расспрашивать о нем, искать его, мы поняли - врут. Иначе зачем

им было разыскивать Еремея и возле его дома слежку устраивать.

Мама поднялась, вытряхнула из корзинки луковую шелуху в угол, разобрала постель.

Я попросила:

– Мам, можно, я с тобой лягу?

– Ложись. Наговорила я тебе...

Мама выключила свет, легла.

– Какие у тебя руки-то холодные. Озябла?

– Нет.

Мама обняла меня, прижала к себе.

– Спи.

Тепло с мамой, уютно. Я поджала ноги и зарылась носом в мамино плечо.

Мимо дома кто-то устало прошаркал сапогами.

– Бон уж Дуняшка доить коров на ферму пошла.

Мама легла поудобнее.

– Рассвет скоро.

Где-то зазвенело железо. Мама пояснила:

– Митяй машину заводит. Бабы в город собрались с молоком.

В окна на миг ударил яркий зеленоватый свет. Я близко-близко увидела мамино лицо: заостренный нос, на щеке родинка с черным волоском, у глаз морщинки.

Милая моя мама.

На улице зашумел ветер. По стеклам зашелестел дождь.

– Мам, а из партизанского отряда никого не осталось?

– Остались. Вон Афанасий, а может, и еще кто.

– Шуркин отец?

– Он.

Мама потеплее укрыла меня одеялом.

– Ты не думай об этом. Спи.

Мы долго лежали в тишине.

– Мам...

Мама не отозвалась.

– Ты спишь?

– Сплю, Капа.

– А Еремей?

– Что Еремей? Он воевал. Говорят, до Берлина дошел. И в деревню, возможно, не заявился бы. Ничто его здесь не привязывало. Да, вишь ли, раненый он был. Грудь у него была прострелена, легкие задело, и доктора, сказывают, посоветовали ему пожить у нас в лесу, на воздухе. Вот он и устроился лесником, да так и осел. Все-таки родное место-то.

– За что же, мам, его не любят?

– Норов у него, дочка, крут. Сама знаешь: лес каждому в деревне нужен и сено тоже, а к нему не подступишься ни с чем. Камень, не человек. Вот его и не любят. Боятся его, злобствуют. Мама сердито отвернулась от меня.
– Спи. Да завтра никуда не убегай. Хлев будем поросенку делать. А то он носится по двору, не растет ничего.

* * *

Хлев...

Намаялись мы с мамой из-за него, наплакались. Собрались делать гвоздей нет. Я побежала в магазин, полный подол накупила. Думала, что на три хлева хватит, а мы и один-то едва сколотили. Тихо стукнешь по гвоздю не лезет. Посильнее стукнешь - гнется. Все руки в кровь избили.

Два дня мучились.

В

одну сучковатую жердь восемь гвоздей заколотили да так и отбросили в сторону.

Вот если бы доски... Но где их возьмешь, а к председателю обращаться со всякой мелочью неудобно. Жерди круглые - вертятся, и толстые. Пока заколачиваешь в них гвоздь, он или в сторону лезет, или набок шляпку своротит.

Я Кольку позвала.

– Все мужик, - сказала мама.

Колька взялся за дело с охотой. Один гвоздь забил и загордился, заговорил важно, по-отцовски:

– Мы это сичас, мы это мигом.

Прицелился. Хрясь. Взвизгнул, подпрыгнул чуть не до сеновала - и со двора.

– Колька!
– закричала я.
– Колька! Молоток-то.

Он так и умчался с молотком. Я хотела его догнать, но куда там. Его и на машине не догонишь.

Мы с мамой достроили, кое-как приколотили последнюю верхнюю жердь, устлали хлев соломой и затащили в него поросенка.

Он обошел хлев, обнюхал и остался доволен. Задрал к нам пятачок, захрюкал. Мама приласкала его, погладила по спине, похлопала по трясущейся шее.

– Тебе тут будет хорошо. Теперь ты, слава богу, на месте.

Поросенок прижался боком к шершавым жердям, начал чесаться, хлев заскрипел.

– Но, но, не хулигань.
– Мама оттолкнула его.

Поросенку это не понравилось. Он замотал головой, прыгнул к другой стене хлева, с разбегу ударился об нее боком и кувырком вылетел во двор. Вскочил, очумело замер. Глупо заморгал белыми ресницами. Потом увидал, что он на свободе, взлягнул задними ногами, хрюкнул и озорно завертелся.

– Экий дворец отгрохали, - раздраженно проговорила мама, - такую зверюгу не смог удержать.
– Отвернулась и пошла в избу.

Я понуро поплелась за ней, я не глядела на маму. Мне было и горько и стыдно, мама тоже старалась отводить от меня глаза. Мы ведь и раньше понимали, что наше строение держится на честном слове, но боязливо молчали об этом, не хотели друг друга расстраивать, надеялись на какое-то чудо, а чудо рухнуло. Надо все начинать сначала.

И чтобы как-то утешить маму, я робко сказала:

– Мам, я завтра других гвоздей куплю, получше.

Мама ласково взъерошила мои волосы, но вдруг рука ее застыла.

– Пожар! Горит! Пожар!
– донеслось с улицы.

Мы опрометью выскочили на крыльцо.

На задворках Шуркиного дома горел сарай. Из-под соломенной крыши выкатывались тяжелые валуны дыма.

– Пожар! Пожар!

Тревожно гудел набат. Гудел не только в нашей деревне, но и во всех соседних деревнях.

Мама метнулась в сени, схватила ведро с водой и побежала к Шуркиному дому. Мне крикнула:

– Будь около избы!

Ведро в ее руках раскачивалось, ударялось о ногу, вода выплескивалась.