Капка

Рыжаков Варлаам Степанович

Мама глубоко вздохнула:

– Пиши. Чем платить-то я стану? Ребятишками?

– Вижу.

Еремей вышел, размашисто хлопнул дверью. В окнах звякнули стекла.

– Одичал, сердешный, совсем одичал, - жалостливо проговорила мама.

Еремей вернулся, поставил на стол нарядную деревянную чашку с душистым крупитчатым медом. Достал с полки каравай белого хлеба, нарезал толстыми ломтями.

– Ешьте.

Мама спросила:

– Ты что, всех, кого изловишь в лесу, спервоначала

медом кормишь?

– Как же. Держи карман шире. Я бы и вас оштрафовал и в три шеи выгнал бы из леса. Да вот закавыка вышла... Топор твой мне всю душу разворошил. С таким топором в лес идет только горе-горемычное!..

Мама застеснялась, спрятала под лавку ноги.

Еремей снова вышел. Дверью не хлопнул, прикрыл ее осторожно и плотно.

Мы сидели не шелохнувшись. На мед старались не глядеть. Разве что украдкой.

Под нарами во сне взвизгнула собака. Открыла один глаз, посмотрела на нас равнодушно и опять закрыла.

Еремей не возвращался.

Я положила на стол руку и невзначай взяла ложку. Испугалась. Посмотрела на маму. Мама молчала.

Крупитчатый мед очень вкусный.

Когда Еремей вернулся в избу, нарядная чашка была пуста. Мы с Колькой облизывали ложки.

Еремей снял шапку, бросил ее на кровать, вытер ладонью потный лоб, отрывисто сказал:

– Пошли.

У крыльца стояла запряженная в рыдван лошадь. На рыдване - короткие сухие сосновые жерди.

Еремей взял вожжи.

– Ну, милая, трогай!

– Мама, а топор-то?

– Тут он, под дровами, - ответил Еремей.
– Ну, шевелись!

Сытая, гладкая лошадь шагала ходко. Воз на ухабах ворочался, поскрипывал. Мы с Колькой впритруску бежали стороной. Мама задумчиво шла рядом с Еремеем.

– Ну, милая, ну!
– покрикивал изредка Еремей.

Мама кашлянула, проговорила:

– Чудной ты, Еремей.

Еремей не ответил.

– Своих жердей тебе не жаль, а в лесу палку боже упаси тронуть.

– Лес не мой. Государственный.

– А мы-то чьи?

– Тоже государственные.

– Ну так и вот.

– Вот-то, Агриппина, вот, да и не совсем вот. К примеру, на твой усад зайдет твоя же свинья, каково ты на это посмотришь? Погонишь небось?

– Погоню.

– А зачем? Картошку-то ты для нее же растишь.

– Так она ж попортит все.

– Вот потому и я стерегу лес. Ну, милая, тяни!

Меж деревьев мелькнула светлая опушка.

Мы с Колькой, обрадованные, побежали вперед. Нам поскорее хотелось погреть на солнышке озябшие ноги да и подальше уйти от Еремея.

Его громоздкая фигура, тяжелые шаги и всегда угрюмое волосатое лицо пугали нас.

– Он медведя верняком поборет, - тревожно оглядываясь назад, шептал Колька.
–

И трактор, пожалуй, остановит.

На опушке Еремей передал вожжи маме.

– Дальше, Агриппина, я не ходок. Не примает меня ваша деревня.

– Она и твоя также.

– Моя... Не знаю... Всю жизнь я в ней чужой. Ну, да ладно. Бог нас рассудит.

Еремей вынул из воза лопату.

– Лошадь пусть мальцы пригонят. Я их тут подожду на опушке.

Еремей вскинул лопату на плечо и пошел к лесу.

Лошадь, повернув голову, проводила его большим черным глазом, беспокойно заржала.

– Ну, милая!
– по-еремеевски крикнула мама, дергая вожжи.

Обратно мы ехали вдвоем с Колькой. Еремея на опушке не оказалось. Мы покричали. Никого. Колька спрыгнул с рыдвана и обмотал вожжами дерево.

– Никуда не уйдет. Бежим.

– Нет, Кольк, так нельзя. А вдруг ее волки съедят. Что тогда? Давай в лес зайдем, посмотрим.

Колька мялся. Я видела, что ему не хочется в лес. Мне и самой не хотелось, но идти надо было.

Я взяла Кольку за руку.

– Идем.

– Только недалеко.

– Ага.

Под Колькиной ногой треснул сучок. Мы вздрогнули и затаились.

"Тук, тук, тук!" - вдруг донеслось до нас.

– Это, Кольк, дятел. Не бойся.

– Смотри-ко, - шепнул Колька.

Я приподнялась на цыпочки. Рядом с лучинистым пеньком, где мама срубила дерево, Еремей сажал новую маленькую сосенку. Мы с Колькой удивленно переглянулись. Еремей утоптал под сосенкой землю и, не поднимая головы, вдруг спросил:

– Лошадь пригнали?

Под нашими ногами зашуршали сухие листья, затрещали ветки...

Дома я спросила маму:

– Мам, а за что Еремея не любят?

– Старостой он при немцах был.

– И людей убивал?

– Отступись! Вишь, мне некогда. На вот постирай, а я пока поросенка накормлю.

Я засучила рукава, встала к корыту. Я любила стирать.

Взбитая в корыте мыльная пена, словно живая, дышит и колышется.

Руки после стирки мягкие, чистые. Ни единого чернильного пятнышка.

– Мам, расскажи про войну и про папу что-нибудь, расскажи и про Еремея.

– Вот дался ей Еремей.

– Он, мам, где ты срубила сосенку, посадил другую.

– Эко дело...
– Мама хотела что-то еще сказать, но передумала, спросила: - Сосенку, говоришь?

– Мы с Колькой видали.

Мама задумалась.

* * *

Вечером мы с мамой перебирали мелкий колхозный лук-севок. Его каждый год осенью развозят по домам в корзинках на хранение.

Нюрка, Мишка и Сергунька лежали на печи. Нюрка вслух по складам читала сказки. Мама тихо говорила: