Капитан "Старой черепахи"
Шрифт:
У этой-то заимки пограничники и спешились. Бросив на произвол судьбы коней, они вбежали в домик, забаррикадировали дверь, заложили окна камнями, оставив небольшие амбразуры.
— Мы должны- задержать банду, — сказал старшина Сидоров. — По дороге через Сары-Бай и через ущелье взять заставу Ой-Тал в лоб басмачам будет трудно —застава там не плохо защищена, а с тыла, с перевала...
Отлично понимали значение заимки и басмачи. Не рискнув сунуться под пули укрывшихся в маленькой крепостце пограничников, они дожидались наступления ночи. А ночью, едва
В заимке никто не спал. Огня не зажигали, сидели в темноте, по очереди дежуря у окон.
— Ползут!— доложил вдруг прильнувший к амбразуре Николай Жуков.
— Стрелять только наверняка!— приказал старшина. — Ватник и Бердников, за мной!
Ночью из заимки можно проглядеть врагов, и Сидоров решил устроить заслон на тропе.
Иван Ватник и Яков Бердников выбрались вслед за старшиной из домика и залегли за камнями.
Где-то в горах сорвалась лавина. Еще не умолк ее гул, отраженный многоголосым эхо, как Сидоров выстрелил. Первый из ползущих по тропе басмачей, не вскрикнув, ткнулся лицом в камни и замер, второй вскочил я, не успев сделать шага, свалился в пропасть: Бердников стрелял не хуже старшины.
Тотчас басмачи, притаившиеся за скалами, открыли беспорядочный огонь.
В эту ночь басмачи трижды пытались прокрасться мимо заимки, чтобы окружить ее, но безуспешно.
Под утро, когда Сидоров и Бердников вернулись в домик, раздался негромкий стук в дверь.
— Откройте... Свои...
Сидоров приоткрыл дверь. В заимку вполз молодой киргиз, на спине у него лежал пограничник Владимир Охапкин, сброшенный бандитами в пропасть за кишлаком Сары-Бай. Охапкин упал в глубокий снег на дне пропасти, и это спасло его.
— Я видел, как басмач его кидал, — рассказал киргиз. — Мой комсомолец. Мой зовут Джурабаев Асылбек. Меня отец посылал. Я сын Сулеймана. Знаешь чабана Сулеймана Джурабаева?
Охапкину перевязали раны, напоили его водой.
— Куприн попал в засаду, — едва слышно прошептал он.
В старой конюшне, куда бросили связанных по рукам и ногам пограничников, была темень, хоть глаз выколи.
На дверях звякнул замок, голоса басмачей удалились.
— Сомов, как ты? — шепотом позвал Куприн.
— Цел я, товарищ командир, черепок малость повредили.
— И я цел, — отозвался Багиров.
Повернувшись, Куприн почувствовал плечом что-то мягкое. Вскоре, освоившись в темноте, он разглядел неподвижно лежащего человека.
— Товарищ, товарищ, откуда ты?..
Человек пошевелился, но ничего не ответил.
После полудня двери растворились, с улицы ворвалось солнце, и, прищурившись от яркого света, Куприн увидел, что рядом лежит председатель кишлачного совета Рехим-бай. Во рту у него торчал кляп.
В конюшню вошел человек с черной бородкой клинышком и отекшими веками, следом за ним два басмача втащили обессилевшего, окровавленного старика. Лицо старика было страшно изуродовано, на губах пузырилась алая пена. Куприн вздрогнул: это же чабан
Бросив чабана на пол, басмачи подошли к Куприну. Пнув его в бок, один из них сказал на ломаном русском языке:
— Твоя принимает веру Магомета? Мангитбаев честь предлагает.
— Думай, пожалуйста, до второго восхода солнца. Ничего не придумаешь — уши отрежем, нос отрежем, снова думаешь, — с издевкой добавил человек с отекшими веками.
Куприн промолчал.
Басмачи заткнули пленным рты вонючей свалявшейся бараньей шерстью и, громко пересмеиваясь, ушли. На дверях снова звякнул замок.
Минули день, вечер, холодная ночь. Наутро опять пришли басмачи. Сказав Куприну: «Долго думаешь, плохо будет!» — один из них рывком вытащил изо рта Куприна клок шерсти, поднес к губам пиалу, наполненную прозрачной водой. Куприн отвернулся.
— Ой, скажи, пожалуйста, какой бай! — басмач зло заткнул Куприну рот и протянул пиалу Сомову, Сомов жадно прильнул к пиале, глотнул и тотчас выплюнул: вода была соленая. Басмачи оглушительно захохотали, довольно хлопая себя по бокам.
Наступила вторая ночь. Куприн сознавал, что некому прийти им на выручку, и в бессильной ярости скрипел зубами. «Неужто так и погибнем здесь?.. Что сейчас на посту Сидорова? И на заставе? Может быть, на них уже напали басмачи?»
Слева кто-то перекатывался с боку на бок. Кто? Спросить невозможно: вонючая шерсть слиплась во рту, шерстинки попали в горло. Напрягая силы, выгнув шею, Куприн чихнул. Кляп вылетел, как пробка из бутылки с перебродившей брагой. Потихоньку откашливаясь — не дай бог, чтобы услышали часовые, — Куприн почувствовал, как кто-то тронул его за ногу.
— Я, это я, — послышался сдержанный шепот.
— Багиров? — узнал Куприн по голосу.
— Я самый, товарищ командир, — подтвердил пограничник и, торопливо нащупывая узел, развязал стягивающие Куприна веревки.
— Это ты катался? — разминая затекшие руки, прошептал Куприн.
— Я... Со вчерашнего вечера катаюсь, еле-еле распутался. Хорошо, что бандюки ко мне не подошли.
Вдвоем они быстро развязали Сомова и Рехим-бая. Теперь нужно освободить старика Сулеймана. Куприн пошарил вокруг и наткнулся на скрюченные холодные пальцы чабана...
Тщательно обследовав все закоулки своей тюрьмы, пограничники решили попытаться сделать подкоп в дальнем от дверей углу. Они вооружились найденным в хуче мусора кетменем, пряжками от ремней и с ожесточением начали долбить закаменевший глиняный пол,
Восемь суток Сидоров командовал крошечным гарнизоном, отбивая ночные атаки басмачей, не пропуская банду к заставе.
Рассказ Охапкина о захвате басмачами кишлака Сары-Бай не оставлял сомнений: басмачи попытаются окружить заставу. Ясно, что Воробьев не может прийти на выручку. Однако Сидоров не сомневался, что вот-вот прибудет подмога из Оша. Смог же Ватник проскочить к заставе Ишик-Арт и обратно. Наверняка и гонец заставы доберется до Алай-Гульчи, до комендатуры...