Канун
Шрифт:
— А, товарищ Любимов! — сказал комроты.
Лицо вошедшего было красно, потно. Смущенно улыбаясь, он почтительно пожал руку командира, раскланялся с переписчиком, сел на придвинутый им табурет.
— Редко, редко к нам заходите, — ласково улыбнулся комроты. — У меня, кстати, к вам просьба, товарищ Любимов.
— Слушаю.
— На будущей неделе, у воскресенье, у театре будет концерт. Перед началом, понятно, митинг. Хотелось бы оркестр. Как бы это, товарищ Любимов?
— С
— Ну и прекрасно. Спасибо. А у вас ко мне дело? Я и не спросил.
— Я… видите ли…
Любимов нерешительно кашлянул, оглянулся на переписчика, придвинулся вместе с табуретом к комроты.
Тимошин отошел в сторону, Любимов что-то зашептал.
— А препроводительная? — громко спросил комроты и через секунду — еще громче: — Встать!
Тимошин удивленно взглянул на поднявшегося с места и ставшего, как на учении, Любимова.
— Прошка! — сказал комроты. — Комвзвода три, живо!
Паренек, стуча твердыми пятками, выбежал из канцелярии.
— Иван Афанасьевич, — тихо произнес Любимов.
— Комроты шестнадцать, — так же тихо поправил комроты.
— Товарищ комроты…
Не слушая его, комроты обратился к вошедшему командиру третьего взвода:
— Товарищ Панкратов! Отправь штрафника Любимова у вверенный тебе взвод! Пять суток, согласно распоряжению командира полка.
Любимов шагнул было к нему, но четко, как по команде, повернулся кругом, щелкнул каблуками и вышел из канцелярии.
За ним последовал Панкратов.
Стоящий у дверей Прошка, пропуская выходивших, смотрел на них смеющимися глазами, прикрыв рот толстой веснушчатой рукой.
Комроты, машинально перекладывая на столе бумаги, тихо говорил:
— Пришел, как у гости. Без конвоира, препроводительная у кармане.
Встряхнул головою, громко спросил:
— Что у нас там, товарищ Тимошин? Приказ? Ах да! Надо отдать у приказе о переводе Суркова Николая из второго взвода у первый. Пиши!
Он побарабанил пальцем по столу.
Переписчик приготовился писать.
— Пиши, — повторил комроты, — штрафник второго взвода Сурков Николай за саботаж у работе переводится у первый взвод…
Подумал секунду, добавил:
— …с возложением на него, Суркова, самых дивных работ.
— Дивных? — усмехнулся переписчик. — Непонятно и смешно.
Комроты подождал, пока переписчик допишет, потом сказал строго:
— Когда этого пресловутого Суркова пошлют у нужниках очки чистить, ему усе будет понятно и не смешно.
Он вобрал в себя воздух и стал подписывать приказ, крупно, криво, с кляксами и с «интервалами».
Вечером того же дня, когда начальник полковой музыкантской
Произошел такой разговор:
— Комроты шестнадцать? Говорит Горбулин. Я отправил к тебе Любимова.
— Он сам пришел. Без конвоира.
— Это все равно.
— Нет, не усе разно. Штрафники как таковые направляются у шестнадцатую роту под конвоем.
— Брось формальности! Где он сейчас?
— На ремонте мостовой.
— Эх! Разве нельзя было использовать его иначе? В канцелярии, например.
— Он тоже просил. Только у канцелярии сейчас мало работы. Товарищ Тимошин один справляется.
— Знаешь, товарищ комроты шестнадцать, Любимов просрочил увольнение, пробыл два лишних дня в Петрограде. Вот и вся его вина.
— Товарищ комполка! Просрочить увольнение усе равно что дезертировать из части.
— Да, но запасной полк — тыловая часть. Не забудь это, товарищ комроты.
— Не забудьте, товарищ комполка, что вы и поступили с Любимовым как с тыловиком — дали усего пять суток.
Комроты слышал, как комполка проворчал: «Черт».
— Алло! Я слушаю, — сказал комроты.
Ответа не было. Подождал с минуту. Повесил трубку, усмехнулся.
— Серчает наш Горбулин.
— Товарищ командир, — нерешительно сказал переписчик. — У нас нашлось бы дело для начальника музыкантской команды.
— А тебе одному не управиться?
— Нет, не в этом дело… А только можно и для него подыскать.
— Не годится, — покрутил головой комроты. — Чем другие штрафники хуже его? Пришлось бы нам с тобой — и мы бы узяли у руки кирку или лопату. Что, не узял бы?
— Конечно, взял бы.
— То-то и есть. Так же и Любимов. А ты чего зубы скалишь? — спросил комроты ухмыляющегося вестового.
— Ничего, — ответил тот, но не выдержал, прыснул в кулак.
— Ничего, а ржет. Что смешного?
— На товарища Тимошина. Лопату, говорит, взял бы.
— И ты возьмешь, если надо будет.
— Я-то возьму, а он что с ней стал бы делать?
И мальчишка опять прыснул.
— Дурень! Что надо, то и делал бы. Вот субботник будет — увидим, кто из вас кого переработает.
— Я его загоняю, — уже не смеясь, уверенно произнес мальчуган.
Вошел комвзвода Панкратов.
— Вернулись? — обратился к нему комроты. — Как работали?
— Хорошо работали.
— Усе хорошо?
— Все.
— И Любимов?
Панкратов улыбнулся.
— Любимов старался. Только ему тяжело. Жирный. А старался. Глядя на него, и лодыри эти — Постоловский и Фролкин — стали нажимать. Все хорошо работали.