Кандидат
Шрифт:
Километры мелькали под ним, призывно дразня душу пилота, в иные моменты ни о чём, кроме полётов и не помышлявшую, но в этот раз его сердце оставалось безучастным к головокружительной скорости, Рэдди жил словно какой-то иной своей сущностью, неспособной восхищаться техногенным адреналином, задумчивой и чувствующей что-то совсем иное.
Этот путь, который он тщился проделать вот уже более десяти лет, он был на самом деле таким коротким! Не успели промелькнуть у него в голове драгоценные крохи мыслей, столь нужные сейчас, не успело отбухать в груди встревоженное сердце.
Вот
Рэдди аккуратно провёл летательный аппарат между огромных, разросшихся на просторе ветвей, положил его на брюхо под одной из семи сосен.
Так, пора выходить.
Шаги эти, и правда, давались нелегко, легко прошелестела открытая дверь — как ножом по сердцу, еле слышно скрипнула ступенька под ногой — как волна воспоминаний, что захлёстывает тебя с головой.
В доме было тихо. Никто не вышел навстречу, никто не отозвался и на его тихий, сорвавшийся голос:
— Кто-нибудь дома?..
Ёкнуло сердце, а вдруг тут, и правда, уже давно никто не живёт? Опоздал?
Рэдди метнулся в прохладную тишину как в омут, нет же, нет! Вот нечаянно брошенная вещь на мамином столике, вот повёрнутый вполоборота стул, словно с него только секунду назад встали, Рэдди чувствовал, в этом оставалась жизнь, жизнь тихая, но тёплая, уютная, домашняя. Такая должна была окружать Эстру, никто другой не может сотворить с бесчувственными предметами такого чуда.
Рэдди остановился посреди гостиной, отчаянно пытаясь остановить мечущиеся мысли, всё было настолько не так, как он планировал…
Вздохнув, он замер на секунду, в который раз прислушиваясь к тишине вокруг, потом развернулся и со всех ног бросился к выходу. Она была там, он чувствовал это теперь всей кожей, всеми нервными окончаниями, всем своим естеством!
Рывок двери, та отчего-то заартачилась, открываясь слишком медленно для его взбудораженного состояния. На глаза помимо его воли навернулись слёзы, он бился всем телом о нечаянную преграду, бился молча — стенания его остались внутри, треск чуть не вылетающей из стенного проёма двери кричал за него.
Они встретились на крыльце родного дома, сестра и брат, люди, ближе которых в тот момент не было во всей Галактике, они некоторое время просто вслушивались в биение собственных сердец.
Встретились, поцеловались, прижались друг к другу.
Два последующих дня они разговаривали, без сна, толком не поев. Они плакали друг у друга на груди, они смеялись над собственной нерешительностью, они гладили друг друга по щекам, мокрым от слёз. Они дарили друг другу маленькие глупости и большие откровения, они были мудры и беспечны.
Они
Пентарра всё так же летела навстречу тьме, но с этого дня невесомого груза счастья на её первозданно-чистом челе стало чуточку больше.
Они расстались, лишь пообещав друг другу, что скоро встретятся вновь, Рэдди, наконец, забрался в кресло всё ждавшего его скаута, помахал рукой и продиктовал вызубренный наизусть код. Теперь — домой.
— Я люблю тебя.
Оля и Рэдди смотрели в глаза друг другу, она всё поняла без слов.
Минуло несколько тысячелетий с тех пор, как жизнь всего человечества в Галактике в прямом смысле этого слова стала его собственной. Каждый вздох, каждый шаг — всё имело собой целью сохранить чью-то жизнь, десятки, сотни, миллионы жизней колебались на острие его сознания. И каждая его ошибка имела свою чудовищную цену.
Некогда он был обычным человеком, лишь наделённым чуждым, противным самому его существу даром — заглядывать за колючую изнанку пространства, жить в нём не как живут обычные люди, но управлять им ради великой цели. Первый возненавидел свой дар ещё до того, как впервые сумел его почувствовать, прикоснуться к совсем иной, непривычной Вселенной. Возненавидел не просто так — второй стороной этого дара было даже не одиночество, с ним бы он смирился с лёгкостью. Второй стороной его дара было знание. Знание давало ему цель, цель ему придавала силы. Великая цель, великие силы. У всего этого была своя цена. Жизнь каждого из живущих, каждого из нерождённых. И вот эта жизнь порождала в нём одиночество, непостижимое, всеобъемлющее, бесконечное, фатальное.
Его персональное проклятие, именуемое Хранителями Большим Циклом.
На долгое тысячелетие Большой Цикл сковал каждую секунду его, Первого, воли, пока он окончательно не утерял способность дышать как человек, думать как человек, действовать как человек. Продумывая каждое принимаемое им решение на десятки, сотни лет вперёд. Постоянно вычисляя чудовищное уравнение сохранения разумной жизни в этой Галактике.
Он многое отдал, чтобы добиться своего. Всё построенное вокруг — построено его руками. Даже если он никогда не бывал в каком-нибудь отдалённом Секторе пространства, всё, что там сделал человек, сделал и он, Первый.
И теперь, когда всё жило само по себе, когда расцветала вокруг его мечта, Эпоха Вечных, тёплый и уютный огромный дом для всего человечества, он уже не мог вернуть то, что растерял в пути. Он жил от Погружения к Погружению, но возвращался в Галактику прежним — столпом былого могущества, оставшегося без новой цели.
Уходили его старые собратья по несчастью, как ушли Соратники, являлись новые имена, становились частью единого разума Совета. А Первый всё искал среди них того, кто даст ему подсказку — почему он до сих пор здесь, ради чего.