Канал
Шрифт:
Переход выдался тяжелым, часто штормило. В трюмах, заполненных под завязку солдатами, было душно, многие страдали морской болезнью, спертый воздух был пропитан миазмами не переваренной пищи. Никто не знал, куда их везут. „В страну с жарким и сухим климатом“, — говорили офицеры, сами лишь догадываясь о месте, где им всем предстоит выполнять интернациональный долг.
— Это где же такой климат? — задавались вопросом солдаты в трюме.
— В Австралии, — сказал один из бойцов, знаток географии.
— Ага, аборигенам будем помогать, — добавил другой. — Самолеты сбивать…
— Вы чего, пацаны? — усомнился кто-то. — Какая Австралия? До нее плыть и плыть… Это где-то
Начиная с 8 марта, в египетский порт Александрия стали прибывать советские транспорты с „сельхозтехникой“. Отстояв несколько часов на рейде, дожидаясь ночи, каждый сухогруз швартовался в порту, и на берег, покачиваясь, сходили группы молодых парней, одетых в одинаковые костюмы с беретами на коротко стриженных головах. Встречавшие египтяне вели их в огромный металлический ангар, где каждому выдавался комплект полевой формы песочного цвета. Солдаты быстро переодевались и их, смешных и нелепо выглядевших в военной форме — не по размеру большой (подгонять некогда и некому!), отправляли обратно к судам помогать в разгрузке.
Работа шла споро, скрипели портальные краны, египетские докеры азартно кричали международные „вира и майна“, на берег опускались деревянные ящики и какие-то машины. В темноту египетской ночи, рыча мощными моторами, уходили явно не комбайны, а что-то другое, укрытое зеленым брезентом. И этой неизвестной докерам техники было очень много. Работать приходилось каждую ночь. Слава Аллаху, радостно говорили докеры, глядя на усеянное звездами небо. Тем, кому повезло, платили за разгрузку по повышенному тарифу. Докеры были довольны, более того — счастливы, ведь можно будет порадовать жен и детей мясом и сладостями, такими редкими для простой египетской семьи…
Местом сбора прибывающих ракетных дивизионов и вспомогательных подразделений был назначен огромный парк на восточной окраине Александрии, где располагался дворцовый комплекс короля Фарука, последнего монарха Египта. На случай возможного нападения израильской авиации развернули четыре пусковые установки „Печоры“ и пару „Шилок“. Среди финиковых пальм, огромных фикусов и хвойных деревьев, похожих на низенькие сосны, советские солдаты и офицеры получали табельное оружие, там же формировались походные колонны боевой техники, каждую ночь уходившие по старой пустынной дороге в направлении Каира. В голове, середине и в хвосте каждой колонны, ощетинившись стволами, шли „Шилки“.
Истребители МиГ-21МФ в разобранном виде были переброшены в Египет огромными четырехмоторными „аннушками“, военно-транспортными самолетами Ан-12. С аэродромов Мерса-Матрух и Каир-Вест в небо Египта поднимались самолеты-разведчики 5-й Средиземноморской эскадры ВМФ. Несколько кораблей эскадры стояли, как обычно, в портах Александрии и Порт-Саида, основные силы занимались в нейтральных водах подготовкой к предстоящим учениям „Океан“. В круглосуточном режиме работали все корабельные службы радиоперехвата…
К середине марта в приканальной зоне, в предместьях Каира, Александрии и Асуана было развернуто около двадцати зенитно-ракетных дивизионов. Количество советских „добровольцев“ достигло двух тысяч солдат и офицеров и продолжало стремительно увеличиваться. Об операции под кодовым названием „Кавказ“ знали только генералы в аппарате главного военного советника Катушкина, резидентуры ГРУ и ПГУ. И, разумеется, в Москве, в здании Генштаба на Арбатской площади. Как это ни странно, в полном неведении были многочисленные советники в войсках и штабах, а контрразведывательные мероприятия (включая дезинформацию), разработанные
— Юрий Федорович, собирайтесь! Едем в Каир! — крикнул Полещук, кубарем скатываясь в мальгу, где Агеев лежал на койке и крутил колесико настройки портативного радиоприемника. — Только что позвонил батальонный из Абу-Сувейра, сказал, что можно ехать. Ура!
— Ну, наконец-то! — радостно сказал Агеев, вскакивая с кровати. — Дождались! А то я уже бездельем маюсь, все наладил, сам знаешь, доложил о готовности станций… Набиль даст машину?
— Ага, до самого Каира, — ответил Полещук, запихивая в портфель грязный комплект полевой формы, белье и носки. — Вот накопилось-то нестиранного! Живем как свиньи… Повезло нам, товарищ капитан, с транспортом — Набиль кого-то из офицеров отправляет в Каир по делу, кажется, Аделя. Очень кстати. — Он защелкнул портфель. — Я готов! Бедному собраться — только подпоясаться.
— Сколько дней дали на отдых? — спросил Агеев, разглаживая на койке одеяло.
— А то вы не знаете? Как обычно, два дня, — ответил Полещук. — Точнее, полтора. Ну, побыстрее, Юрий Федорович! Время работает против нас! Я пошел. Догоняйте! Машина у КП роты…
У ротного газика курил лейтенант Адель, нетерпеливо поглядывая в сторону идущих по дороге Агеева и Полещука.
Адель — высокий молодой человек с крупными чертами смуглого чисто выбритого лица, внушительным носом, не казавшимся, однако, большим, закончил инженерный факультет Каирского университета и, попав в армию, довольно быстро освоился с царящими в ней порядками, а свою природную скромность пытался скрыть нарочитой грубоватостью особенно при общении с рядовыми бойцами.
— Ялла, щаггиль мухаррик! [Давай, заводи! — араб. ] — сказал он водителю, забираясь в машину.
— Долго собирались, Искяндер! — с недовольством в голосе произнес Адель. — Ялла бина, вахш! — повернул он к водителю. — Поехали!
По пути разговорились. О радарах, самолетах-разведчиках „Вотур“, несколько раз появлявшихся над позициями, несговорчивых алжирцах, отказывавшихся прикрывать роту, оказавшуюся сиротой на стыке двух полевых армий, второй и третьей, ни одна из которых не испытывала желания защитить в случае чего чужое для них подразделение ПВО. Вспомнили солдатика-бедолагу, подорвавшегося ночью на минном поле за колючкой — чего его туда занесло? Затем разговор плавно перешел на Каир, развлечения, египетских певиц, русскую водку и ее положительном влиянии на самочувствие людей в холодном русском климате.
Полещук машинально переводил, поглядывая на пустынный пейзаж за окном, а мысленно уже был с Тэтой, ну и с приятелями, конечно, — очень хотелось выпить в дружеской компании, а совместить одно с другим — нереально — вот проблема, черт побери! О красивой гречанке он вспоминал очень часто, иногда она приходила к нему во снах и, просыпаясь, Полещук мучительно пытался восстановить в памяти увиденное: милые плачущие глаза Тэты, ее прекрасное обнаженное тело, такое родное и желанное… Никакая она не разведчица, успокаивал он себя, подумаешь, предложила полететь в Грецию. Импульсивное женское желание быть рядом с любимым человеком! А люблю ли я ее? А она? Или все это — сиюминутная страсть? Ладно я, размышлял Полещук, живу в чужой мусульманской стране, где из доступных для общения девушек — одни шармуты, от пяти фунтов и выше… Но она-то — красивая гречанка, европейка, за которой мужики явно ходят табунами…