Камушки

Мал Тамур

— Я тоже. Если решим венчаться с Максимом, то исповедаюсь, а нет — так нет. Ты же как хочешь. Если можешь, лучше денег дай. У него не прошу — не жена ещё, а квартиру снимаю, сил нет по общагам скитаться.

Гриша вышел, выгреб всю наличность, что имел, и принёс Вере. Та повеселела:

— Ладно, прощай, мой бывший любимый. Пусть и тебе подвернётся какая-нибудь краля, в которую ты втрескаешься так сильно, как я в тебя когда-то.

15

Наутро Гриша, проскрипев зубами всю ночь, побежал перед работой в ближайший храм. Там как раз шла исповедь, читали часы. Увидев священника у аналоя и совершенно не заметив очереди исповедующихся, он бросился прямо к нему и только цепким взглядом художника привычно запечатлел, что батюшка совсем юн — вряд ли старше его самого — и очень уж чёрен: чёрные, как смоль, волосы, чёрные брови, чёрная бородка и одет в чёрное. Словно боясь что-то забыть или утаить от ложного стыда, стал быстро рассказывать тому всё: и про аборт, и про Аделаиду, и про нетрезвую жизнь свою, полную небрежения к собственным душе и телу. Не перебивая, батюшка терпеливо выслушал духовного юнца, развращённого, но не развратного. Возможно, понял, что перед

ним тот случай, когда из неверия и небытия душа воскресает для вечной жизни. В отличие от растущих в верующих семьях и при храме, у таких душ неверие является основой подсознания. Вера вызревает мучительно плодом осознанного, а ежедневная борьба того и другого становится уделом всего существования. Как мог укрепить подобную душу, да ещё с художественным мышлением, молодой батюшка? Он стал говорить о камушках. О цели жизни каждого человека: к ней надо идти и идти упорно, а все грехи на пути — это камушки на дороге, есть помельче, есть и покрупнее размером — иной обойдёшь, а на иной влезть надо, а потом спрыгнуть, да чтоб ноги не переломать, ну а сломаешь — всё равно ползти вперёд.

Отойдя от исповеди, Гриша удивился двум вещам: во-первых, как он не заметил довольно много людей, ждущих в сторонке своей очереди духовного очищения, а во-вторых, что образное выражение «камень с души свалился» имеет под собой почву — камень не камень, а тот ком, что стоял то в области груди, то в горле, а то где-то под рёбрами — ушёл. О том, что удивительно другое: то, что священник рискнул допустить его до причастия без предварительного говения и молитв, только лишь на пустой желудок (он и правда вчера вечером чаю с сухарями только поглодал, когда остальные пиво цедили), молодой человек опять же совсем не подумал, принял сие в порядок вещей.

16

Еженедельно, обычно в воскресный день, Гриша заходил к Ильиным, ужинал с ними, играл с детьми, иногда оставался ночевать, и всё яснее понимал с каждым днём, что в прежней квартире он жить уже не сможет. Этот мир стал не его: делёж случайных заказов, холостяцкие вечеринки, пустота в холодильнике и бесконечная жареная картошка. Но жил пока и работал — не к Ильиным же перебираться. Веру видел ещё раз, пригласили на свадьбу. Всё обставили красиво, торжественно, даже, пожалуй, богато, хотя народу немного. Венчание молодые решили отложить на потом. Гриша не чувствовал ни ревности, ни сожаления, даже радовался в меру. Господь пристроил Веру в нужное место. Вспомнилось, как стоял он напротив портрета обнажённой Аделаиды, перед тем как расстаться с прошлым, и долго смотрел, проверяя себя, но видел лишь светотень и колорит, вся страстность, так бурлившая раннее под хмельными парами, теперь оказалась то ли скрыта, то ли мертва. Но что он есть сейчас, Гриша ещё не уразумел, и не был ни в чём уверен, кроме того, что где-то живут Лупелины, ждут, а некоторые, возможно, за него, непутёвого, молятся. И так хотелось увидеть Пушистика, вдохнуть запах её волос, услышать её милый, добрый, ласковый голосок. Только увидеть, только вдохнуть и услышать — больше ничего. Он не писал им, всего один раз позвонил, сказал, что всё нормально, работает и к Великому посту надеется приехать. Говорил, конечно, с Татьяной Андреевной, не с Глашей. Только спросил, все ли здоровы. Слава богу, все. У него тоже голова реже болит, что, впрочем, лишь отчасти являлось правдой.

Заработать удалось неплохо. В перспективе назревали новые заказы, теперь можно снять квартиру и остаться в N по крайней мере до лета. В его положении это выглядело удачей, но Савов решил ехать. Прикипев душой к просторам русской глубинки, а более — к усадьбе и её обитателям, Гриша тем не менее аргументировал Ильиным и друзьям-художникам свой отъезд творческой свободой и желанием держать глаз в строгости с помощью пейзажей, а также обязательством закончить семейный портрет, что тоже считалось небезосновательным, по крайней мере, для него самого.

17

На весть о том, что Гриша возвращается, Тимофей Макарович отреагировал скептически:

— Экий ветреный молодой человек — то туда, то сюда, не военный ведь. В его годы пора уже вести оседлый образ жизни.

На самом деле сказал он это скорей шутя, так как относился к художнику добродушно, заметив к тому же, что присутствие вышеупомянутого протеже вносит заметное оживление в дамское общество, что в их деревенской глуши весьма ценно. Татьяна Андреевна же просто откровенно обрадовалась: раз её любимчик приезжает, значит, здесь ему лучше. Пусть живёт сколько хочет и пишет свои картины. В чистоте своей души она не замечала в Грише угрозу счастью своей дочери, смирилась с холостым положением художника и в этом видела даже некую выгоду для их семьи — всё же мужчина в доме. Глаша заранее настраивала себя на сестринское участие, и это ей теоретически почти удавалось до самой встречи, если не считать почему-то заалевшие щёки. Гришу тут же усадили за постную трапезу, мама Таня принялась задавать бесчисленные вопросы о своей старшей дочери и внуках, о погоде в N и театральных новостях (ах, помнится, они с его матерью по молодости любили посещать театр — и как наряжались, целый ритуал блюли!). Гриша едва успевал ответить на один вопрос, как тут же возникал новый, так что хозяин вынужден был слегка укорить жену излишней торопливостью любопытства и посоветовал дать юноше возможность всё-таки почувствовать вкус пищи. Такая суета, впрочем, позволила Глаше взять себя в руки и немного побледнеть. Татьяна Андреевна, правда, помолчала несколько минут, но дольше не выдержала.

— Гриша, ну а как с работой в N, тебе повезло?

— В принципе работа есть, надо только…

— Что?

— Работать.

— А как твои друзья? Всё те же в квартире?

— Почти. Один женился, двое уехали на заработки в новострой, но остальные остались.

— А… девушка, была у вас там такая красавица с длинной косой?

— Девушка вышла замуж…

— А-а. Ну ты, надеюсь, поживёшь у нас подольше — какие планы?

— В мои намерения входит дописать ваш заказ, раз уж взялся. Вот будете позировать. Тимофея Макаровича необходимо вылавливать. Как вы, Тимофей Макарович? Мне надо три раза по два часа — я пишу быстро.

— Думаю, по воскресениям получится.

После обеда Гришу отпустили к себе обустраиваться. К его приезду протопили печь, помыли пол, и в мастерской

сразу стало уютно. Гриша распаковал свой скромный багаж, холсты, краски. Ну что ж, вот он и дома. Юноша на самом деле чувствовал себя здесь дома, если может чувствовать подобное человек, с десяти лет собственного жилья не имеющий. Сучково стало ближе и душевнее, чем N: этот пруд с холодной водой, яблоневый сад, цветник, который они с дедом Макаром обихаживали, дровяник, где он так знаменательно жахнул себя по руке, мастерская, видевшая его прелюбодейства и слёзы покаяния, дом, исторически древний с дорогими сердцу жильцами. Здесь дышалось по-другому, думалось по-другому — так, как надо. Здесь он готов прожить всю свою жизнь, если… Дальше Гриша себя не понимал. Вот ведь, сбылась мечта: приехал-увидел-вздохнул (никто не заметил?) — услышал и… ему мало, хочется ещё и ещё — это мука, горькая и сладкая одновременно. Хорошо или невыносимо, когда Глаша рядом, легче ему или тяжелее в её присутствии? Он не может жить без неё и любить не имеет права — слово давал. Да даже если б не давал, всё равно не имеет. Что ж, раз уж случился такой ляпсус в его многогрешной жизни, нельзя показывать свои чувства. Как в больнице, когда он гнал её от себя, а потом уходил из палаты в дальний коридор и там стонал, прижимаясь лбом к холодному окну (думали, от головной боли). Почему-то Гриша совсем не думал, что Глаша может выйти за кого-нибудь замуж — и что ему тогда делать? Он думал лишь о том, как скрыть свою душу и перед ней, и перед её родителями. Это тоже глупо — не рассосётся ведь, но иного выхода пока не видел, а молиться не навык.

18

Жизнь шла своим чередом, Тимофей Макарович выкупил свечной завод в Грачкино и занялся реорганизацией объекта. Татьяна Андреевна, женщина деятельная, трудилась по благоустройству домашнего быта и шила внукам одежонку на лето, так как по натуре своей была рукодельница и собственноручное шитьё предпочитала купленному. Ещё с зимы они с дедом «заболели» идеей зимнего сада и сейчас пожинали плоды своего усердия, а также множили рассаду, хотя дед больше помогал указами и советами, чем практически — годы не те, но дух ещё бодр. Глаша училась, по субботам дежурила в больнице, ездила с матерью на великопостные службы (иногда Гриша составлял им компанию), а по утрам в воскресение разглядывала себя в зеркало, но потом вздыхала и убирала сие правдивое стекло в ящик стола. Гриша написал Тимофея Макаровича и Татьяну Андреевну, скомпоновал портрет, осталось попозировать Глаше. Он хотел её посадить на улице, но погода стояла холодноватая. Вплоть до Пасхи. По традиции поехали на ночную службу. У Гриши сохранились отрывочные воспоминания детства об этом празднике, но на ночной службе и крестном ходу он ни разу не присутствовал. Они опоздали и в храм не попали, остались стоять на улице. Сначала ощущались тяжесть, темнота и зябкость. Народу собралось много. Хозяин затерялся где-то в толпе, а женщины держались возле молодого, лица у обеих выражали ожидание и серьёзность. Сам Гриша ничего не чувствовал, но стоять возле Татьяны Андреевны и Глаши казалось приятным, он даже предложил им свою куртку, видя, как те топчутся на месте, пытаясь согреться, но они возмущённо отказались — им вовсе не холодно! Наконец распахнулись врата храма, из него потекла огоньками река таких же ждущих и серьёзных лиц. Пели: «Воскресение Твое…» Пошли крестным ходом. Пошёл и Гриша со свечой. И пока он шёл, что-то случилось с душой. Даже не заметил, как влился в реку общей молитвы: «Воскресение Твое, Христе Спасе…» — а в носу и глазах щипало-щипало…

19

После Пасхи сразу потеплело. Гриша начал писать Глашу. Так как она светлое время суток училась, опять же, как с Тимофеем Макаровичем, остановились на воскресении, после обеда по два часа с двумя перерывами. Глашу в чёрно-синем вельветовом платье в мелкий цветочек с белым кружевным воротником художник посадил в три четверти к солнцу и позволил читать книгу. Писал Гриша обычно молча, в тишине, без всяких развлекаловок — так он легче сосредотачивался. Глаша оказалась некапризной (не то что мама Таня!) и вполне добросовестной натурой — Гриша получал искреннее удовольствие от работы, откровенно любуясь девушкой. Время пролетело так быстро, что оба не желали расставаться и томиться до следующего воскресения. Отпуская разрумянившуюся девушку домой отогреваться горячим чаем, Гриша не удержался и воскликнул: «Ах, Пушистик, какая ты всё-таки красивая!» — чем ввёл ту в страшное смущение, ибо до сих пор она подозревала совершенно противоположное, а услышала первые по-настоящему восторженные слова, обращённые к её внешности. Впрочем, вернувшись в свою комнату, дабы переодеться, девушка пришла к выводу, что весьма обольстилась, т. к. слова Гриши обозначали не что иное, как обычную радость художника от созерцания гармоничной цветовой гаммы. Подобный вывод позволил ей при следующей встрече не смутиться до степени потери речи. На самом деле Глаша не обладала настолько низким мнением о своей внешности, но чувство красоты казалось девушке прерогативнее даже некоторых душевных качеств, даром Божиим, которым лично она не отмечена. Видев в своей жизни не так уж мало, как ей представлялось, красивых женщин и девушек, признаками подобного дара считала те внешние проявления, которые у неё отсутствовали: высокий рост, благородная бледность кожи, огромные глаза с длинными ресницами, осанка балерины, тонкий нос и узкое лицо. Вышеупомянутым объясняется и то, что она простила Грише его связи с прелестницами: и Аделаиду, которую видела собственными глазами, и ту неизвестную девушку с толстой косой из N, которую её мама описала как настоящую русскую красавицу. Гриша — художник: как он мог не любоваться подобными дарами? Иное ей в голову не приходило. Она — не его песня, тот поцелуй — случайность, вызванный минутным желанием пошутить над маленькой круглолицей девчонкой с доверчивым милым выражением. Он, конечно, уже забыл о давнишнем приключении. Некоторым юношам, Глаша видела и понимала, она всё-таки нравится: и в школе соседу по парте, её несостоявшемуся ухажёру Виталию, да и в больнице иные пациенты практически объяснялись ей если не в любви, то в симпатиях, но подобное — ерунда, просто дань молодости и сердечной отзывчивости. Как хорошо сложилось у мамы с папой, как им повезло друг с другом! Тоне тоже повезло, они с Саввой — прекрасная пара. То, что Тоня ничуть не выше её, не бледнее, да и поокруглее будет — не вселяло в её душу никаких сомнений, настолько сестра казалась Глаше взрослой, доброй и умной, в общем, Тоней с большой буквы.