Камушки
Шрифт:
В этом «Тимоша» прозвучало столько почтения и нежности, что никак не могущий привыкнуть к семейному укладу Лупелиных Гриша слегка вздрогнул и посмотрел на маму Таню с изумлением.
— Я могу взять дочку с собой, когда поеду на работу. Посидит у меня в офисе часик-полтора, ничего страшного. Или… вот, Григорий может отвезти её к урокам. Ведь, если я верно помню, ты неплохо правишь лошадью?
— Я? То есть… конечно, я могу…
— Гришенька, — мама Таня с улыбкой посмотрела на него, — тебе не трудно будет? Это надо рано выезжать, часов в семь, да и Ласка с норовом, не то что Буран, справишься ли?
— Я правил Лаской, мы же ещё летом с Ильиными катались.
— И правда, как я забыла! Но ведь Глашу ещё
— В пятнадцать сорок.
— Хорошо, у меня есть дела в городе, ну и порисую, если что…
— Ласку у Фёдоровых на день можно оставить, я адресок черкну, — как уже о решённом добавил Тимофей Макарович.
Так неожиданно у Гриши появилось дело, предстояло везти Глашу в медучилище. У Лупелиных наличествовал «Форд», но хозяин эксплуатировал его с утра до ночи, вторую машину он не считал нужным заводить, ибо Петрович прав не имел и легче справлялся с повозкой. Зимой, когда хорошая грунтовая дорога покрывалась снегом, Глашу довозили до автобуса, и дальше она добиралась сама.
Утро в начале ноября тёмное и морозное. Снега ещё нет, но чувствуется, что он на подходе, что зима вот-вот вступит в свои права. Ласка фыркает, переминается — кобыла молодая, не больше года в упряжи. Фонари хорошо освещают и двор, и коляску, Гриша уже в возницах, одет тепло — возможно, целый день придётся провести на улице, промозглой и ветряной. Заработанные деньги потратил на зимнюю одежду — приехал ведь летом, да и в городе пообносился, гол был как сокол. Второпях выбежала Глаша, поправляя на ходу берет и одёргивая любимую цигейковую шубку. Гриша подсадил её:
— Ну здравствуй, Пушистик, — поехали. — Хоть посидеть рядом. Давно мы с тобой не общались.
— Давно…
— Учёба нравится?
— Нравится…
— И не боишься? Труд медсестры нелёгкий!
— Не трудней, чем любой другой, — так я решила.
— Решила… Где же работать мечтаешь?
— Всё решила, давно уже, то есть года два назад. У нас в Ялинске есть дом престарелых — мне их очень жаль, тамошних бабушек и дедушек. В нашей семье за последние пять лет двух бабушек похоронили — мамин папа ещё раньше умер, лет десять как, пожалуй. Так они дома с нами до конца жили, а те бедолаги ведь никому не нужны (за редким исключением) и так радуются совершенно искренне, когда просто даже поговоришь с ними. Я хожу туда иногда после занятий. Правда, сначала планировала в хосписе работать, но он в Тудово — от нас больше двух часов, далековато. Я ведь из усадьбы никуда не уеду, родителей ни за что не покину!
— Да?
— Да, это тоже твёрдо решено, ведь Тоня и Ника уехали, уже не вернутся, я одна осталась, вот и буду всегда с ними.
Гриша с удивлением смотрел на Глашу. Конечно, он знал, что средняя дочь Лупелиных жалостливая и отзывчивая, но такого энтузиазма не ожидал. Глаша выглядела сейчас очень мило в своём красном беретике с пушистыми волосами, здоровым румянцем и горящими глазами; такая родная и близкая, что у Гриши дрогнуло сердце, и он отвернулся, чтобы не выдать себя ей, а себе не позволить надеяться на нечто большее, чем позволяло его положение.
— Я тоже… хотел, мечтал рисовать так, чтобы люди, видя красоту, становились чище и добрее. Но сейчас… я просто больше ничего не умею, только художником, да стал сомневаться, что это кому-нибудь нужно.
Глаша пожала плечами:
— Я не мыслю так обширно — о всех людях, ведь наша жизнь вся в Сучково да в Ялинске — я просто думаю, что если кому-то сделаю укол или поставлю капельницу, то ему станет легче.
— И правильно делаешь, думать надо конкретно. Что моя картина может конкретно? Вот тот пейзаж, что я вчера подарил, он тебе нужен?
— Да, я повесила его в своей комнате. Смотрю на него и думаю… мне трудно конкретизировать о чём, но о хорошем. Я ещё в мастерской удивлялась: у тебя на пейзажах небо
Гриша улыбнулся:
— Я же художник, а небо каждое мгновение другое, его, можно сказать, физически ощущаю, но зато не понимаю разницы между мейозом и митозом.
— Ах, ну это просто знания, а тут другое, что-то из внутреннего зрения…
Они замолчали. Девушке хотелось сказать многое, но она боялась непременно запутаться в мыслях и их словесном оформлении и поэтому только вздохнула. У Гриши же стоял какой-то ком в горле — он мешал думать, дышать, чувствовать. Так они доехали до медучилища, где попрощались до вечера. Гриша отвёз Ласку к Фёдоровым, а сам пошёл бродить по городу. Он мог бы вернуться в усадьбу или зайти в гостиницу, посидеть там в баре или в кафе, мог даже встретиться с Аделаидой — та, пожалуй, удивилась, но была бы польщена, и всё же пошёл рисовать, благо взял с собой альбом и рисовальные принадлежности (краски не брал). Помёрзнув так пару часов да малость проголодавшись, завернул в ближайший общепит и долго сидел, взяв кофе, два бутерброда с колбасой и мясо с салатом. Наверное, он хотел растопить ком внутри, но это плохо получалось. Тем не менее решение следовало принять. Следовало безотлагательно порвать с Аделаидой. Тут же он понимал, что сие невозможно — женщина намертво вцепилась в него, опутала всеми низменными чувствами, какими только смогла и в которых он увяз до скотоподобия, и добровольно его, Григория Савова, не отпустит. Почему им надо расстаться, он тоже не мог себе аргументированно объяснить. Глаша тут ни при чём — разве может он о ней возомнить всерьёз — он, сирота безгрошовая и безработная, пьяница и потаскун — о ней, о которой обязан заботиться, как брат, в благодарность за кров и пищу, за заботу и нежность Лупелиных? Нет, он волен жить, как ему заблагорассудится, не сообразуясь с мнением верующих о целомудрии, пока… пока его не пырнут под забором в пьяной драке или не замёрзнет где-нибудь в лесу, убегая сам от себя… Спасти человечество, сделать его добрей с помощью искусства — ком из горла поехал куда-то выше, и Гриша вышел из кафе. Аделаида его поит, кормит, одевает — пусть за счёт картин, — почему же так тошнотворно и невыносимо, откуда такая удушающая тягота? Гриша вспомнил оставленный в мастерской портрет — «обнажёнку», и его аж передёрнуло от отвращения — ещё никогда он не писал маслом с подобной нелюбовью. Лучше бы Татьяна Андреевна выгнала его, совсем, прочь с глаз и из жизни, тогда станет ясно, что делать, а сам уехать он не может — никогда больше не видеть, не слышать, не говорить, забыть Лупелиных, Глашу — добровольно невозможно для него, выше сил.
В пятнадцать сорок Гриша подъехал на Ласке к училищу. Потеплело, но и подсырело, сумрак ещё не спустился. Вскоре все будущие медсёстры и медбратья стали покидать альма-матер. Вот и Глашина группа гурьбой, все девчата, лишь один веснушчатый верзила среди них. Заметил знакомую бричку, на ней — Гришу.
— Это ещё что за молодой человек, Глафира? Гляди, ревновать начну.
Глаша что-то шутливо ответила, всем помахала ручкой — за добродушие и общительность её любили в группе, с помощью Гриши запрыгнула в повозку.
— Кто ещё меня ревновать вздумал? — хмуро поинтересовался художник.
— Да это Ваня, у нас ведь всего два парня на курсе. Он всех ревнует на правах старосты.
Новый возница выглядел молчаливым и несколько взвинченным, но вскоре Глаше удалось немного растормошить его, она рассказала две смешные истории из их студенческой жизни и, не будучи по натуре замкнутым и угрюмым, Гриша тоже кое-что вспомнил; таким образом, они доехали до усадьбы быстро и если не весело, то, по крайней мере, уже без предшествующего дурного расположения.