Камикадзе

Панин Михаил

Мы вернулись на прежнее место, прихватив с собой импортные бутылки в качестве вещественных доказательств и удобной посуды. Выпили и закусили. Минька говорит:

– И все-таки, хоть я в это и не верю, суммируя все данные, имеющиеся у нас, нельзя все же исключать, что "Джонни Уокер" - из России. Наш народ переимчивый, все, что хочешь, может перенять. Там же теперь все изменилось, прошло столько лет - двадцать или больше, кто знает, как тут течет время, а теорию относительности я уже забыл... Но данных мало, вполне мог кто-то пошутить. Зря вы, сэр, приказали Томпсону выбросить эту штуку. Там вполне мог быть наш Знак качества или, наоборот, - "Сделано в США".

– Ты прав, - говорю, - я поспешил. Но если все так, как ты говоришь, они там без нас живут прекрасно. Пьют "Джонни Уокер" - двадцать долларов бутылка на толкучке в демократическом Йемене. Скинулись в восемьдесят девятом году по два доллара, два литра на десять человек, а

сколько лет помню. Значит, слава богу, все у них в порядке. Но обидно: строишь, строишь счастливое будущее, а пользуется им кто-нибудь другой, кто ничего не строил, а скромно ждал своего часа где-нибудь в уголочке.

В девяносто втором, как сейчас помню, - как раз мотоцикл купил, - два месяца не выдавали зарплату, хотел уже мотоцикл продать, но Райка не разрешила, хотя сначала ругалась, когда купил. Говорит: как-нибудь продержимся, Валера, на мои восемьдесят пять рублей плюс пайковые. А если и дальше так будет продолжаться, пойду во Владивостоке на панель, заработаю в десять раз больше, чем ты на своем самолете. Сам же говоришь, что у меня самые красивые ноги в гарнизоне. Шутила, конечно. Но, думаю: а что, уйду в поход, а она отчаянная, может и "пойти", ради благополучия семьи. Еще об этом думай. Я ее тогда чуть не убил. А она смеялась, бегала от меня вокруг стола и зацепила рукой хрустальную вазу с цветами. Ваза упала на пол и разбилась. Она собирала осколки веником в совок и плакала, жалко было вазу, да и примета плохая - нам эту вазу подарили на свадьбу. Дала мне веником по голове... Чтобы не видеть ее слез, я надел фуражку и пошел куда глаза глядят. Она потом меня искала по всему гарнизону, нашла и притащила на себе домой. А я ее потом - за все - по морде...

– Слушай, Минька... А тебе никогда не хочется вернуться домой? Я, конечно, понимаю, разведчики, заброшенные на длительное пребывание в стан врага, в этом отношении закаленные люди. А мне вот что-то захотелось... Интересно, сколько там теперь платят летчикам палубной авиации? Может, и бары есть на авианосцах, а то пили теплый спирт каждый в своей каюте. Ты как думаешь? Кстати, извини за нескромный вопрос: тебе сколько обещали платить, когда сюда забрасывали? Думаю, сумасшедшие деньги?

– Какие там сумасшедшие!
– говорит Минька.
– В том-то все и дело. Если бы платили нормально, как в ЦРУ, разведчики не переходили бы так часто в стан врага. А потом еще говорят - невозвращенец, предатель и все такое. Но возвращаться разведчику на родину или не возвращаться - это его личное дело. А если он, за длительное пребывание, привык жить в Лондоне или в Париже? Дети и жена там привыкли: дети ходят в английскую школу, жена - в магазины, где все есть, и тут - возвращайся... Сто раз подумаешь, как лучше. У нас в разведке платят, как и всем, кто служит за границей: один оклад в рублях идет на книжку, другой - в валюте страны пребывания. Плюс валюта на оперативные расходы - на рестораны, женщин и подкуп должностных лиц. Из этих денег, бывает, что-нибудь и скопишь на черный день. Например, напишешь в отчете в Центр, что потратил фунты на женщину, ценную в оперативном отношении, сводил ее в ресторан, а потом - в отель. Но женщина сама в ресторане расплатилась, привела к себе домой, а потом еще дала денег на такси. Так и копится валюта. Но мне не повезло, валюты на острове не оказалось... Хорошо, хоть секс бесплатный. Вернусь на родину голый и босый. Не знаю, сэр... Там теперь бессребреников не любят. Да еще в Москве обязательно спросят, почему так долго не выходил на связь. А тут я на всем готовом.

Говорю:

– Дурак ты, ничего не понимаешь. Никто тебя в Москве ничего не спросит, сейчас все проще: остался разведчик в Англии или в Америке - и хрен с ним, бюджету легче. Пускай там сам зарабатывает себе на жизнь, пишет книжки, лишь бы не выдавал товарищей. Наши разведчики ценятся за границей не меньше физиков и программистов. Сейчас другое время. И если ты все-таки решишь вернуться, как решил я, мы с тобой вернемся миллионерами. Как? А вот так, я на этот счет давно планы строил, Минька... А ты думал, что я просто так сижу. Я тут тоже привык, у меня все есть. Но понимаешь, что значит - все? Женщины меня интересуют все меньше и меньше, а вот что там делается на родине, волнует все больше и больше - не отошел ли Кронштадт к шведам... Что тогда делать? Но я сейчас не об этом, я о том, как нам вернуться домой состоятельными людьми. Есть один бизнес-проект... Уж так и быть, возьму тебя в долю. Но только - если будешь меня во всем слушаться. Есть у меня одно условие...

Минька насторожился.

– Какое условие, сэр? Не пойму, на кого вы работаете...

– Я ни на кого не работаю, - говорю, - я работаю на повышение своего благосостояния. А условие такое: когда мы вернемся в цивилизованный мир и нанесем остров на карту, я тебя очень прошу - ручей этот, со спиртом, назовем в честь меня... А в честь тебя назовем сам остров.

Но он говорит:

–

Не понял, сэр. Островов в океане много, а вот ручей со спиртом... Ручей этот открыл я, и я вас привел к нему опохмелиться. Есть свидетели... Так почему же теперь - в честь вас? Не вижу логики.

А я был готов к такой постановке вопроса. Говорю:

– Логика есть, Минька... Так заведено от века: когда какой-нибудь матрос, увидев первым с мачты корабля неведомую землю, кричал: "Земля!", землю называли не в честь этого пьяницы-матроса, а в честь капитана, даже если он тоже был грубиян и алкоголик. И это справедливо - король я или не король? Король. Моя легитимность ни у кого не вызывает сомнений. Но это все ерунда, Минька, я понимаю... Всю жизнь в кого-нибудь играешь, в какого-нибудь героя, близкого тебе духовно. А вот капитаном я действительно был. Даже самому не верится. Носил фуражку с "крабом", вот тут - кортик, и покупал Райке цветы. Другим не покупал, к другим так ходил или с поллитрой. И хорошо, что мне не присвоили майора, майор - ни то ни сё, говно на палочке. Армия и флот сильны капитанами.

Минька подумал и сказал:

– Ладно, я согласен на остров. Но это будет потом, когда мы с вами вернемся. Весь вопрос в том, как вернуться, ваше величество? Неужели вы так ничего и не поняли? Отсюда не возвращаются...

А что я должен был понять - на каком я свете? Какая разница. Этого никому не дано понять, никаким попам, пусть не придуриваются. Каждый день встает и каждый день заходит солнце. Я сижу в шезлонге, думаю, чувствую. Иногда так расчувствуюсь, что заболит сердце. А главное, все помню - даже то, что очень бы хотел забыть. Жаклин ходит по двору с граблями, сгребает листья. Все как всегда, я к этому привык. Ну а когда настанет что-нибудь другое и не взойдет утром солнце - что ж делать. Тоже привыкну.

Говорю:

– Есть у меня одна мысль, Минька... Как отсюда выбраться. По-моему, эти шесть человек, которых мы ищем, никакие не летчики. Во-первых - женщина... Ведет себя развязно для военнослужащей. А во-вторых, даже американским летчикам никто не позволит брать в полет виски литровыми бутылями: перепьются, а на борту ракеты. И никакие это не диверсанты. Для диверсантов эти джентльмены ведут себя слишком уж беспечно. Это был не самолет, Минька!

Минька грустно усмехнулся.

– Внимательно слежу за ходом вашей мысли, сэр. Но вы забываете, что на этот остров опускаются только летчики и разведчики-парашютисты...

– Нет, - говорю, - я ничего не забываю. Это ты забываешь - об исключениях. Если бы не было исключений, не было бы ничего выдающегося. Не было бы даже меня: мама рассказывала моей тетке, что когда забеременела непонятно от кого, хотела сделать аборт, а потом передумала - пусть живет... Так и живу, спонтанно. Слушай сюда - это не самолет. Это корабль! Я знаю! И люди, которые час назад тут пировали, - с того корабля. Не знаю, правда, что им нужно на острове. Но это их дело. И если тот корабль не утонул в шторм, а я думаю, не утонул, раз пассажиры так беспечны, то неужели ты думаешь, что кто-нибудь откажется взять на борт двух потерпевших катастрофу - моряка-летчика и разведчика? Отказать могут только пираты. Что ты на это скажешь, Минька?

Минька говорит:

– По-моему, вы уже достаточно сегодня выпили, сэр... Опять вас на себе домой тащить. Но допустим, это все-таки корабль и нас возьмут на борт, двух голых туземцев. Что мы будем делать на родине? В цирке выступать? Или торговать бананами. Все теплые места там уже заняты. Вы все время на что-то намекаете, какой-то у вас есть план обогащения... Нет у вас никакого плана, а то я вас не знаю. Но дело даже не в этом. Я еще подумаю, возвращаться мне или не возвращаться. Уже не помню, рассказывал я вам или не рассказывал, что хоть и живу за границей двадцать лет, на родине у меня есть жена - хороший товарищ, прекрасный человек. Я женился на ней по любви и никогда ей не изменял. Но однажды, когда я еще работал диспетчером в локомотивном депо, она застала меня с одной учетчицей, в диспетчерской, и начала кричать: "Я тебе этого никогда не прощу! Я тебе этого никогда не прощу! Подлец! Ты испортил мне жизнь! Зарабатываешь сто десять рублей..." И все такое. Но я не подлец, с той учетчицей мы целовались, потому что учились с ней в одном классе. Память сердца. Я попросил у жены прощения, говорю: прости, минутная слабость, ничего серьезного. Месяца два умолял ее. А она твердила: "Я тебе этого никогда не прощу!" Тогда я сказал: "Так что же мне теперь - сдохнуть? Я тебя люблю". Она сказала: "А как хочешь". Я плюнул и ушел в разведку. Я прибыл на остров на два месяца раньше вас, сэр, и она с тех пор обо мне ничего не знает - разведка в пути не поет... А теперь вернусь после стольких лет, и вдруг она опять скажет: "Я тебе этого никогда не прощу". Вот если бы на острове было золото, собрал бы килограммов десять и бросил ей к ногам, тогда бы все простила. Богатым мужьям все прощают - любовниц, нажитых на стороне детей, даже СПИД прощают. А заявиться бедным родственником не хочу.