Камикадзе
Шрифт:
Потом быстро опустилась ночь, и над лагуной повисла оранжевая луна. Громче заверещал хор цикад, заквакали лягушки в мелких водоемах. В сиянии луны заблестела листва. Аромат цветов усилился до такой силы и густоты, что сделалось тяжело на сердце. Как будто со мной это уже когда-то было, было и прошло, а теперь непонятно зачем вернулось. Ничего вернуть нельзя, я знаю, тут какой-то нонсенс. Где я? Что со мной? Но думать об этом не хотелось. Я и сказал себе: не думай, это загадка не для ума. Вполне возможно, все раз и навсегда записано в какой-то книге. Ну, не записано там, что ты должен стать майором! И успокойся.
Возвращались в деревню в полной темноте. Гигантские деревья, под которыми прятались жилища островитян, сквозь свои кроны не пропускали лунный свет. В хижинах туземцев тут и там, мерцая, теплились печальные огоньки. Мои сопровождающие освещали дорогу факелами, забегая вперед меня и держа факелы высоко над головой, как черти,
– и силком запихивали в лохань, он ревел. И эта идиллическая картина не могла не порадовать меня. Это хорошо, подумал я, периодически мыть ноги нужно. Но все равно свою хозяйственную деятельность на острове начну с постройки туалетов. Ничто так не компрометирует народ, как отсутствие уборных или их малочисленность. Бегаешь, бегаешь... А если - иностранец? Вот почему, наверное, Владивосток закрыт для ино-странцев, а не потому, что там базируется военно-морской флот. Иностранец во Владивостоке обоссытся. Для начала возведу посреди деревни общественную уборную, посадочных мест эдак на тридцать. С одной стороны - "М", с другой - "Ж", по-английски, раз они английский знают. Ничего, пусть привыкают, а то привыкли: откроет ночью дверь и - с крылечка, чтобы далеко не ходить. Волков тут нет. Культура уборных во многом определяет и всю прочую материальную и духовную культуру. Если в общественный сортир нельзя войти - темно, того и гляди сапогом влезешь или, если ты военный, расстегивая и застегивая ремни, уронишь пистолет в дырку... Да и не всегда знаешь в темноте, кто рядом притаился - "М" или "Ж". Иногда говоришь: "Здравствуйте, Тамара Ивановна", когда на свет выйдешь. Со светом тут тоже одна луна. Но в основном мне пока все тут нравилось.
Правда, спал один, как на авианосце... В каком-то сарае, куда меня привели. Хотя даже в Улан-Удэ, куда летал в прошлом году за запчастями, в номер военной гостиницы, где мы поселились с замполитом Воронцом, сразу же явились две нимфы. Стоят в дверях, в пальто и в варежках. Я даже растерялся. Но не выгонять же на мороз, раз мама и папа отпустили... Хорошо, что у нас была с собой бутылка спирта и сухой паек, но мы с Воронцом купили еще шоколад и три кило яблок для десерта. Воронец только в загранпоходах следит за нашей нравственностью, когда мы просимся в бордель где-нибудь в Камране, долгие годы бывшей американской вотчиной. Вылупит глаза и кричит, как идиот: "Мы советские люди!" А так, в основном, человек как человек, хороший семьянин.
Спать меня уложили на полу, на мягком ложе из каких-то листьев. Укрыться было нечем, но в этом и не было необходимости. Интересно, у бывшего вождя есть жена, дети? Что-то я не видел. А что если тут, при всей простоте нравов, верховное лицо дает обет безбрачия? Но меня это не пугало. У католических епископов и кардиналов тоже обет, но никто из-за этого не отказывается от сана, как-то живут, не только молятся. Завтра все узнаю. Но они точно не исламисты, те молятся по пять раз в день, и обрезание делать мне не будут. А скажут - сделаю, делов куча. Даже интересно, как оно будет без крайней плоти.
Но куда все-таки под вечер девалась Мэри? Может, она замужем за каким-нибудь местным, и я зря трачу на нее душевное тепло. Жаклин - черт с ней, Жаклин стерва и сексуальная маньячка. Но Мэри... Я вспомнил губы Мэри как две дольки мандарина, розу в черных волосах, робкую улыбку. И подумал: черт возьми, вождь я или не вождь! Замужем - не замужем, какая разница. Завтра на этом острове все будет принадлежать мне - и земля, и недра, и женщины. И пошло оно все к черту! Надо пользоваться плодами той общественной системы, в которую попал. Везде есть что-то хорошее. Даже при феодализме, например, право первой ночи... Или: вассал моего вассала - мой вассал. Или - не мой? Забыл... Но пусть попробует чей-нибудь вассал показать мне задницу - так вздрючу! Пусть потом сколько угодно
Я стал засыпать - под звон цикад, кваканье лягушек и верещание еще чего-то в лесу, со всех сторон окружавшем деревню. Возможно, это резвились обезьяны. Есть тут обезьяны? Райка, Райка... Дней через пять ты получишь телеграмму: пропал без вести ваш муж капитан Кравцов, пьяница и хулиган... Но все же человек, с душой и сердцем - мягким, как валенок... Его самолет исчез с экранов радаров, поиски не дали результата. И что ты подумаешь - в свете последних событий в нашей семейной жизни? Мне бы это так хотелось знать! Ну, почему, почему все-таки прапорщик лежал голый, если в соседней комнате лежала молодая красивая женщина, а ее муж ушел на четыре месяца в поход? А если прапорщик забежал в свою комнату чуть раньше меня и притворился спящим? Надо было его хоть растолкать, чтобы посмотреть в глаза. Не знаю, что и думать. Но я жив, Рая, успел катапультироваться. Попал на остров. И тебя, несмотря ни на что, люблю, Мэри не в счет, иногда ни с того ни с сего почувствуешь влечение. И Жаклин не в счет, так - межрегиональное состояние души.
Мне приснилось, что меня все-таки нашли вертолеты с авианосца по сигналу радиомаяка, прикрепленного к сиденью покинувшего самолет пилота. Я опустился на парашюте в волны океана, спасательный плот надулся, я забрался на него и стал ждать, когда меня спасут. Примерно через час услышал в отдалении вертолет и выпустил, как полагается, сигнальную ракету, чтобы меня увидели. С вертолета опустили веревочную лестницу, я вскарабкался на борт. В кабине кроме пилота сидел наш заместитель командира полка палубных штурмовиков подполковник О., погибший некоторое время назад. Я еще подумал - откуда он тут взялся? У него было больше всех взлетов и посадок на палубу корабля, ас, представили к Герою Совет-ского Союза, но Советский Союз распался. Он угрюмо и отвлеченно глянул на меня, ничем не выражая восторга, что я спасся, и отвернулся. А потом сказал: "Ну что, Валера, самолет стоит семнадцать миллионов в доинфляционном исчислении. А ты его утопил. Ему, видите ли, изменяла жена! Ты это хоть точно установил? Но все равно... А что же ты хотел, если моряк по полгода не бывает дома, а женщина тоже человек. Эх ты, молодожен... Ты поступил не как летчик, принимавший присягу - стойко переносить все лишения военной службы, - а как пьяный водитель грузовика, разругавшийся с женой. Хотя и грузовик жалко. И вообще... Лучше бы тебе, Кравцов, погибнуть. У таких, как ты, ослаблен инстинкт самосохранения. Из тебя бы получился камикадзе - летчик одноразового использования. Но в мирное время таких надо гнать из авиации поганой метлой. Я тебе не раз говорил это... Что теперь с тобой делать?"
И он еще раз сказал: "Лучше бы тебе погибнуть".
А я и сам не знал, зачем я спасся. Говорю: "А откуда вы знаете, товарищ подполковник, что мне изменяла жена? Когда вы погибли, я был еще неженатый, и если бы знал, что это такое, не женился бы никогда. Сплошная нерво-трепка: где она и с кем, когда я в походе. И вообще, изменяла - не изменяла, это мое личное дело, точнее - ее, но и мое тоже. Откуда вы знаете?" - "Ну как же, говорит О., - это все знают. Потому что вечером, в день отплытия, ты бегал по авианосцу в одних трусах и всем говорил, что имеешь право - у тебя семейная драма, изменяет жена, и тебе теперь незачем жить. Какой-то ты незакаленный... Пьяный вдрабадан, давал интервью корреспонденту. А этот корреспондент такая сволочь - отца родного продаст, лишь бы сенсация. А как же не сенсация плачущий летчик..." - "А разве я плакал?
– говорю.
– Ничего не помню..." Он говорит: "Плакал, Валера, плакал. Потом тебя поймали, заперли в каюте, но командир эскадрильи скрыл все от командира полка. Ты продолжал летать. А надо было сразу отстранить тебя от полетов, но поди знай, что в голове у дурака".
Надо ли говорить, что все услышанное мною было для меня полной неожиданностью. И дело не в том, что - дурак... Умный человек и сам об этом догадывается, а не ждет, когда ему кто-то об этом скажет. Главное, что я в день отплытия бегал по кораблю, раскрывал всем душу. И никто мне потом об этом не сказал, щадили самолюбие. А зря. Если бы сказали, я, может быть, от ужаса на другой же день выбросился бы за борт авианосца, ночью, когда корабль идет в полной темноте, с задраенными иллюминаторами, и меня хватились бы только утром. А я еще жил, как в бреду, три месяца, и самолет бы остался цел, семнадцать миллионов.
Что я мог сказать в свое оправдание? Я закричал: "Но прошу учесть, что моя жена тут ни при чем! Она мне не изменяла! Я точно установил или почти точно. С этим всегда всё зыбко. Я хотел утонуть вместе с самолетом, но в самый последний момент нажал кнопку. Что же теперь делать? Считайте, что у меня случился инфаркт или что меня сбили где-нибудь в горячей точке - какая разница? Вы же сами исчезли ночью с экранов радаров, и никто не знает, что с вами произошло, о чем вы думали в последний момент".