Калямбра
Шрифт:
Вот стоит он на пирсе и распекает какого-то капитана третьего ранга:
– На одну тысячу человечества попадаются и кретины!
Адмирал у нас с русским языком не всегда в ладу.
– Поймите, наконец, корабль присутствует на дивизии, а на Луне он отсутствует! Вы когда это усвоите? Что вы на меня так пялитесь? Ходите тут с повадками пьяного воробья? У вас там даже тараканы прыгают, бегают и непонятно чем занимаются!
На испытуемого страшно смотреть. Он красный и глядит перед собой особенно преданно.
– Чем вы все время заняты?
М-да, и это далеко слышно. У нас база находится как в чаше – по сторонам скалы, а адмирал с жертвой находятся в центре этой чаши – получается замечательная акустика.
– Что это за стиль работы? Сначала вы набираете воздух в рот целую неделю, потом два часа пыжитесь мне чего-то сказать, а как я вам дам за пять минут по ушам, так вы и замолкаете потом на целую вечность!
Капитан третьего ранга действительно как-то подозрительно пыжится.
– Ярче! Ярче надо осознавать! Чтобы не тужиться здесь потом!
Может, и тужится этот каптри, я даже не знаю.
– И не надо сваливать свою дремучую неисполнительность на мой природный долбоебизм! – Наверное, не надо. – Вы должны были у трапа схватить меня под белы рученьки и, бодро цокая копытцами, повести меня вдохновенно по своему заведованию на предмет устранения моих же замечаний! А теперь что? Что теперь, я вас спрашиваю? Что теперь? Что? ЧТО?!!
Я не знаю «ЧТО», но только горемыку капитана еще больше распирает – он надувается, смурнеет и еще раз надувается.
И тут этот несчастный капитан третьего ранга в совершенном отчаянии оглушительно пукает на всю округу – по-прежнему поразительная слышимость.
Не берусь описать, что было после.
ДЕРЬМО ЗАМЕРЗЛО
Север Крайний с Амдермой.
Дома на ножках, потому что вечная мерзлота.
Все коммуникации тоже на ножках и в коробах, чтоб не сомлели, не приведи Господь.
Но иногда Господь делает «приведи», и тогда однажды вечером, когда все уже дома, по громкой связи звучит: «Коммунисты и комсомольцы! Командование обращается к вам с убедительной просьбой не пользоваться туалетом в связи с размораживанием системы», – после чего, для контроля происходящего, по всем домам пускаются оповестители, вооруженные, как и любые оповестители, противогазами. Они звонят в каждую дверь, и когда она открывается, говорят: «Велели не срать!»
Я вам так скажу из своего личного опыта: трудная это задача, если нет под руками ведра.
А с ведром – это задача легкая и пустяшная, после чего боевая подготовка свернута сама собой, и все ходят друг к другу в гости, интересуясь, не срут ли соседи.
Первые этажи внимательно следят за ванной и туалетом и чуть чего производят ревизию в верхних этажах. Верхние этажи ведут наблюдение за нижними, и если и испражняются, то втихую.
Надо вам заметить, что от волнения гадится лучше и на двор с ведром бегается швыдче.
Примерно через неделю оказывается, что нет труб нужного диаметра.
Еще
Потом по домам пускаются оповестители с тем, что «велено срать», а по громкой связи объявляется благодарность коммунистам и комсомольцам, а также беспартийным, воодушевленным их личным примером, то есть женщинам и детям.
Ах!.. Как я все это понимаю…
ТАРАКАН
Наш корабельный врач Кузьма относится к той категории народных целителей, у которой существует только два настоящих диагноза: «хуйня» и «пиздец» («хуйня» проходит сама, «пиздец» не лечится»). То есть он ленив и философичен.
Лежит Кузьма на койке в обеденный перерыв – волосы дыбом в подушку – и смотрит он на меня во все свои заплывающие жиром глазки – у него, собаки тайской, лирическое настроение, ему рассказ услышать хочется.
– Саня! – говорит он мне. – Ты мне рассказ обещал.
– Раз обещал, расскажу, конечно, – говорю я ему неторопливо (моряк калеку не обидит). – Только ты мне напомни, о чем надо рассказывать.
– О командире Тараканове, у которого было любимое выражение: «Сел в углу и плодит себе подобных».
– А я тебе разве о нем не рассказывал?
– Нет.
– Ладно, тогда слушай. Был у нас командир с настоящей, но редкой русской фамилией Тараканов. Я не знаю, кому бы еще собственная фамилия так подходила – маленький, злопамятный, быстрый, вредный, с усищами навылет, которыми от возбуждения шевелит.
Одно только обстоятельство до какого-то времени отличало его от вышеназванного насекомого – не умел он летать. Ты же лучше всех знаешь, что любой таракан в безвыходном положении летает – приподнимает надкрылья, и – поехали, а наш вот не умел. Но недолго это длилось – научился.
Вышли мы в море, погрузились, походили, продули среднюю (группу ЦГБ), всплыли – рубка над водой торчит. Таракан – тут как тут – винтом наверх, и сигнальщика с собой прихватил.
Не успел выскочить – уже докладывает вниз: «Облачность – пять баллов, видимость – двадцать миль, море – пять баллов!»
Только он про море доложил, как оно и приключилось – волна с чудовищным грохотом ударила в рубку. Откуда она взялась – хрен ее знает – не волна, а просто девятый вал. После такого удара немедленно возникла Ниагара, подхватившая самого Таракана и визжащего сигнальщика, а потом – как вихрь в раковине – она сбросила их в люк центрального.
Они пролетели метров семнадцать до палубы, куда первым жопой, с удивительной жизненной силой, впечатался командир с выражением на лице «коробочная спичка – это мозг динозавра», а ему на плечи тут же сел счастливый идиот-сигнальщик. Весь центральный обомлел – в «каштане» еще слышится командирское: «Море – пять баллов» – а он уже, зараза, прилетел.
И главное, на обоих – ни одной царапины.
– Врешь!
– Ну разве что смещение всех подряд позвонков одновременно и новое любимое выражение.