Каллиграф
Шрифт:
– Я этим занимаюсь уже шесть лет, так что теперь, как мне кажется, стало намного легче. Иногда я просто еду куда-нибудь – заранее запланировав путешествие или спонтанно – а потом пытаюсь продать статью. В других случаях мне звонят и просят поехать в определенное место, и я еду. – Она пожала плечами. – Имя приобретается не сразу. Но постепенно заказов становится больше. Это здорово.
– Звучит неплохо. Пожалуй, я бы с вами поменялся.
Она улыбнулась:
– Все так говорят. Это чуть ли не лучшая работа в мире. Но в ней есть свои подводные камни, о которых люди и не подозревают.
– Серьезно? А мне как-то ничего в
– Ну, понимаете, – объяснила она. – Надо все время собирать информацию, много ходить пешком, трястись в вонючих автобусах, ездить в какие-то места, которые всегда закрыты и до них очень долго добираться. А потом нужно как-то договориться с местными жителями, языка которых не знаешь и которые не владеют ни одним из известных тебе языков, а еще все по десять раз проверять, в итоге узнавая, что вся собранная ранее информация была просто кучей вздора и вранья. И тогда приходится начинать сначала. И хотя газеты платят за такие репортажи неплохо, всегда бывает довольно трудно – физически трудно – совершить больше двух-трех путешествий в месяц, так что по сравнению с другими вариантами работы свободного художника, когда можно при желании написать статей пять в неделю, выходит не так уж много денег. А к этому стоит добавить отсутствие нормальной домашней жизни.
– Справедливо, – признал я. – Теперь ясно, о чем вы говорите. Я об этом не подумал. – Мы вступили на интересную территорию. Я сделал глоток эспрессо, в надежде, что следующий мой вопрос прозвучит не слишком навязчиво или искусственно: – Значит, вы все время в разъездах?
– Нередко, – она слегка встряхнула кистью руки, чтобы прогнать осу, примостившуюся на краю ее чашки. – Даже часто, это правда. Но в данный момент я намерена взять нечто вроде долговременного отпуска.
Наверное, я выглядел чересчур любопытным.
– Вообще-то, – она немного смутилась, – я только что продала свою первую книгу, так что появилось немного свободного времени, я могу писать только те статьи, которые мне самой интересны. Наконец я сумела купить собственное жилье. А кроме того, моя прежняя соседка тоже решила переехать, и, знаете… – Она сделала широкий жест рукой, словно показывая, как много у нее причин для появления в нашем квартале, а затем она на секунду взглянула мне прямо в глаза. – Я подумала: неплохо на некоторое время осесть на одном месте. Приобрести недвижимость. Сейчас время для этого вполне подходящее, не хуже, чем любое другое.
«Акцент у нее, пожалуй, американский», – отметил я.
– О чем ваша книга? Или вы не хотите говорить об этом?
– Нет, почему? Это путеводитель для женщин по Ближнему Востоку. Сирия, Иордания, Ливан.
– Пальмира, крепость Крак де Шевалье, и тому подобное?
– В основном, да… Вы знаете Сирию? – в тоне ее голоса теперь был оттенок вызова. Я почувствовал, как недоверчиво и скептически обратились ко мне ее ореховые глаза. И в этот момент я осознал, насколько осторожно следует врать. Нельзя недооценивать ее проницательность.
– Я там был, – честно ответил я. – Пальмира мне больше всего понравилась: торчит посреди пустыни, такая беззащитная перед множеством людей, карабкающихся по ее руинам.
– Немного напоминает старую английскую таверну.
Я хмыкнул.
Она допила кофе. Я чувствовал, что наша беседа подходит к концу. Мне необходимо было быстро найти повод для следующей встречи. Вечная проблема с эспрессо состоит в том, что он слишком
– Что меня удручает, так это слабое знакомство с Лондоном. То есть формально я живу здесь уже восемь лет – с тех пор, как закончила колледж, но я никогда его всерьез не изучала. Вы понимаете, что я имею в виду? Когда вы находитесь в городе, видите толпы туристов, и порой приходится напоминать себе, зачем они сюда приехали.
Я кивнул.
Одним движением она надела шлепанцы, которые скинула, присев за столик, и продолжила:
– Вчера я вдруг поймала себя на мысли, что никогда не была на Колесе обозрения, или в галерее современного искусства Тейт, или. например, в Гринвиче, не говоря уже о менее известных местах, о существовании которых даже понятия не имею. Я больше знаю об Аммане, чем о Лондоне. Когда я переехала сюда, меня поразило, что в нескольких шагах от моего нового дома находится пристань, и оттуда ходят по каналам экскурсионные суда. Я даже не представляю, куда они направляются, что можно увидеть на этой экскурсии, но целый день там толпятся туристы, и… ну, знаете, они получают больше впечатлений от моей улицы, чем я сама.
– Хотите прогуляться, скажем, в воскресенье?
– Куда?
– На экскурсионном судне?
– В этовоскресенье?
Ловушка. Я стоял на своем:
– Да. Почему бы и нет? Это может оказаться интересным. Если вы не заняты…
– Нет, – она мгновение смотрела прямо мне в лицо, а потом очаровательно, обезоруживающе улыбнулась: – Нет. У меня нет никаких планов на воскресенье. По крайней мере, на дневное время.
– Хорошо, в таком случае, если…
– Да! Это будет очень интересно. Почему нет? Путешествие по каналам. И прямо от порога моего дома. Рано или поздно я все равно его совершу. Отлично. Договорились.
При таком счастливом повороте событий «Отрицательная любовь» показалась мне слишком… отрицательной. На этом этапе требовалось нечто более жизнеутверждающее. А суть этого стихотворения вот в чем. Как утверждал святой Фома Аквинский (и это отлично знал Джон Донн), совершенно невозможно объяснить, что такое Бог, мы точно знаем лишь то чем он не является.Самое прекрасное поддается описанию лишь в терминах отрицания, потому что мы не обладаем ни языком, ни воображением, чтобы постигнуть непостижимое божество. Таким образом, в «Отрицательной любви» у Донна Любовь приравнивается к Богу, поскольку и она может быть охарактеризована только через отрицания.
Да я б и сам не описал Мой совершенный идеал, — Чтоб выразить его, найду Лишь отрицаний череду.А вот моя любовь – это нечто оченьположительное. Это просто офигенно клевая штука.
И все же, все же – помимо столь вдохновляющей философии – мы не способны избежать дерзкого смысла, скрытого в столь шутливом названии «Отрицательная любовь»; даже если Любовь – это Бог, все равно это не очень удачная шутка.