К.У.К.Л.А
Шрифт:
Ложусь под одеяло и поворачиваюсь на бок.
– Бусыга, она ещё спит, не надо туда идти. – Уговаривает Костя, а шаги всё приближаются.
– Я просто проверю, что с ней всё в порядке. – Твердо произносит Богдан, и занавеска резко дергается в сторону. – Как думаешь, она простит меня? – Спрашивает Бусыгин, а я спиной чувствую его колючий взгляд.
«Это не я должна тебя прощать, а тот мальчик, которого ты изуродовал!» – В моей душе просыпается буря. Как он может думать обо мне в таком момент? Он едва не убил Яна! Что вообще твориться в его сознании?
– А
– Не знаю. Нашло что-то. Накрыло. Вот тут прям встало, а в глазах ярость. Я как представил её рядом с ним, удавить захотелось. Сразу обоих.
– А что будешь делать, когда уйдешь отсюда? Кукла здесь ещё на два года. А тебе зимой уходить.
– Это-то и пугает. Я так боюсь от неё уходить. Сердце рвёт мне своими глазами. – Слышу, как Богдан поворачивается к Косте. – Не могу я без неё. Дышать не могу. Она мне своим существованием кислород перекрыла.
– Что будешь делать?
– Не знаю. – Бросает Богдан и поправляет одеяло на мне. Я невольно вздрагиваю. – Но в любом случае, она со мной останется.
– Бусыгин, ты? Ты что здесь делаешь?! – В мою импровизированную палату врывается врач. Она наигранно отчитывает Богдана и выпроваживает того вон. Рядом со мной остаётся только Димитров.
–только попроси, я помогу. – Твердо произносил Костя и склоняется ко мне. Чувствую его мятное от жвачки дыхание.
А я продолжаю молчать. Хочу, чтобы он ушёл. Я не верю в бескорыстную помощь. Всем всегда что-то надо. Костя не исключение.
И вот я остаюсь одна. Снова. Поднимаюсь с кровати и сажусь. Наклоняюсь, достаю с пола свои балетки и на носочках проникаю в «палату» Яна.
– Ты спишь? – Тихо шепчу я, наклоняясь к Яну. Слышала, как врач снова покинула медпункт.
– Нет. – Ян открывает глаза и улыбается. Последнее ему даётся с трудом. Парень хмуриться от боли.
– Чего- нибудь хочешь?
– Если только пить. – Вижу разбитые, сухие губы Яна. Наливаю в стакан воды и помогаю ему напиться. – Спасибо. – Искренне благодарит парень, и ложиться обратно.
– Можно я буду тебя навещать? – Спрашиваю я, садясь на краешек его кровати.
– А если Богдан узнает? – В глазах Яна мелькнула тень страха.
– Я осторожно. Буквально на минутку буду приходить. Никто не узнает. – Мне надо знать, что Ян поправляется и его здоровью ничего не угрожает.
– Я буду рад тебя видеть.
– Кто здесь? – Слышу тревожный голос врача и не успеваю скрыться. Занавеска отодвигается, и я вижу Тамару Викторовну, нашего врача.
– Лола? Ты, когда очнулась? – Удивляется женщина, подскакивая ко мне.
– Недавно. – Отвечаю я, слезая с кровати больного Яна.
– Девочка, тебе лежать надо, ты себя в зеркало-то видела? Ну- ка, марш в постель! – Тамара Викторовна выгоняет меня из «палаты» Яна, но в свою я не возвращаюсь.
– Что такое?
– Я хочу вернуться в комнату. – Не поднимая глаза, прошу врача отпустить меня.
Тамара Викторовна хмуриться и долго молчит.
– Хорошо, но вечером, до ужина приди ко мне, я тебе укол поставлю.
– Зачем? – Удивленно вскидываю брови.
– Ты сейчас не чувствуешь боли? – Я отрицательно верчу головой. – Это потому что я ввела сильное обезболивающее. А когда действие препарата закончится, ты взвоешь! Так что приходи.
– Хорошо. – Бурчу я и выхожу из кабинета.
В коридоре пусто, сейчас идут уроки. Смотрю на настенные часы, по времени идет четвертый урок, значит, я не так долго провалялась без сознания.
Возвращаюсь в комнату и первым делом смотрю в зеркало. Что там говорила Тамара Викторовна о моем внешнем виде? В отражении я едва узнаю себя. Глаза красные, опухшие, будто я ревела целые сутки. Впалые щеки и всклокоченные волосы на макушке. А еще страшные глубокие царапины на белой шее. Они были намазаны зеленкой, под которой проступали кровавые точки и практически чёрные синяки. Видок у меня был тот ещё.
В душе я осторожно вымыла волосы, стараясь не затрагивать корку ранки. Переоделась в свежую одежду, высушила волосы и так пошла на последний, шестой урок. Мои вещи как раз были заботливо уложены на столе.
Шею укрыла свитером с высокой горловиной, чтобы не раздражать присутствующих. Прозвенел звонок с пятого урока, и я вышла из комнаты с учебником, тетрадкой и ручкой.
Когда шла по коридору на меня постоянно поглядывали и шушукались за спиной. А я продолжала идти, как ни в чем не бывало. Волосы убрала в гульку на голове, поэтому боковым зрением видела, как именно на меня смотрели. Будто это я виновата, что Богдан поехал кукушкой и избил двоих человек!
– И не стыдно тебе? – Ко мне подходит Ирка Медникова. Встаёт в позу сахарницы и смотрит на меня свысока.
– Чего мне стыдиться? – Уточнила я. Может, пока я отсутствовала, Богдан избил ещё кого-то? И ведь снова обвинят меня.
– Из- за тебя человека избили! А ты стоишь вся такая, невинная! Строишь из себя святую простоту!
– А что делать, если я себя виновной не считаю? В конце концов, мне тоже досталось. – Бросаю я.
– Нет, вы только посмотрите на неё! Да на тебя клейма негде ставить! – Медникова толкает меня в плечо, и я жмурюсь от боли.
– Я не собираюсь отчитываться. Ни перед тобой, ни перед кем-то ещё. Ты меня совершенно не знаешь, чтобы что-то утверждать. Нечего сравнивать меня с собой. – Все прекрасно знали, что дальше поцелуев у меня не зашло. Богдан строго за этим следит.
А вот, что Медникова лишилась девственности в тринадцать лет, знали все. Ира первое время хвасталась этим, пока не залетела на следующий год. Естественно её отправили на аборт. О детях она может даже не думать. Ей это не светить, ни в ближайшем будущем, ни после выпуска, ни- ког- да.