К.И.С.
Шрифт:
— Будь ты величиной с Гилберта, — нахально сказал он, — ты смог бы тащить на себе приличествующий запас еды. Теперь же мы будем есть сухие корки, размачивая их горькими слезами…
Итак, груз был собран, и чуть свет надо было выходить.
— А утром, — разглагольствовал перед сном Кис, — есть только одно достойное занятие — прощаться. Не надо надрывать душу провожающих тем, что ты, — стараясь связно отвечать на прощальные речи рыдающих друзей, — лихорадочно собираешь свои шмотки и все-таки, в конце концов, забываешь взять полотенце и зубочистку!
Мы уже укладывались спать, когда
— Бальзам. Пригодится. Ну, не пуха!..
Он неуклюже похлопал меня по плечу, пожал коту лапу и вышел, еле-еле проходя своими широченными плечами в узкую дверь. Улыбаясь, я тщательно упаковал драгоценную флягу, а Кис, дуя на лапу, поведал радостно, что бальзам — штука страшно дорогая и редкая; действие его поразительно и что он, Кис, желал бы, чтобы меня проткнули мечом в шести местах или оторвали бы мне голову, дабы потом я убедился сам в чудесной силе этого лекарства. Я кинул в Киса подушкой и пообещал, что испробую непременно этот бальзам на его мохнатой башке…
Только вот с чинным прощанием у нас ничего не вышло…
Проснувшись отлично выспавшимся и бодрым, я обнаружил, что лежу укрытый своей курткой на каменистом плоскогорье, а вокруг расстилается диковатый, почти марсианский пейзаж. Того и гляди, из-за скалы высунется синяя голова любопытного аборигена и прекрасная Аэлита в серебряной крылатой машине торжественно спустится с небес…
С минуту эти мысли лениво бродили в моей полусонной голове, но потом я увидел в двух шагах крупного скорпиона, деловито ковыляющего в полуметре от моей руки, и вскочил, как ошпаренный. С дрожью в сердце и руках я обследовал себя и долго опасливо тряс куртку, но ничего, кроме пыли, не вытряс.
— Вставайте, скиталец, избранник богов! — толкнул я Киса, уютно посапывающего рядом. Он свернулся бубликом настолько по-домашнему, что хотелось немедленно налить молочка в блюдечко и нежно чесать соню за ушками.
Кис долго и вкусно потягивался, не размыкая очей, затем перевернулся на другой бок, открыл один глаз, шумно вздохнул и уверенно пробормотал:
— Сказки всё это! — после чего опять задрых.
…
— То, что мы очутились не на том месте, где уснули, — начал Кис, — меня мало удивляет, ибо сей субъект (он жестом прокурора ткнул в меня лапой, — паршивец, мол, пакостник этакий!) из другого, — так называемого физического мира, — своей массой вносит непредсказуемые флуктуации в течение пространственно-временного континуума, при каковых, понимаете ли, и возникают спонтанные возмущения окружающей среды…
— А где это мы? — я невинно вклинился в драматическую паузу, видя, что кота «понесло».
Кис с неудовольствием замолчал, а затем сухо сказал, что «прерывая его стройную логическую речь, рыцарь уподобляется некоему домашнему животному, перед которым, — увы, — ни к чему метать мелкие украшения».
Пришлось проглотить эту пилюлю, поскольку перебранка не входила в мои планы…
Ярко-синее, открыточное, прямо-таки курортное небо, лохматое огромное солнце, низкие причудливые скалы, шорох теплого ветра и ни травинки
— Может быть, это те самые горы?
— Нет.
— Почему ты так уверен в этом?
— Потому, что потому, — ответил всё ещё нахохленный Кис.
Начался однообразный путь. Более всего эта равнина походила на ледяное арктическое поле; только вместо торосов, льда и снега вокруг громоздились гранит и кремний. Идти было почти легко. Все боли прошли, и тело вновь стало ловким и окрепшим. Неплохое настроение омрачала не столько мысль о том, что идем мы черт его знает куда и, может быть, даже в противоположную от цели сторону, сколько грусть от разлуки с только что обретенными друзьями.
— Слушай, Кис, а что будет с Гауном? Повесят?
— На кой ляд его вешать? Посидит в городской тюрьме, столько, сколько присудят, а когда из него труха посыплется — пусть мотает на Фронтир, на Север.
— Спасибо, объяснил. Во-первых, если из него посыплется труха, то он от старости помрёт…
— Извини, но я употребил это выражение в несколько ином смысле. Помнишь, я учил тебя тому, что магом Гауну стать не дано — способности ниже средних, а вот нечисть на него давно лапу наложила. Черный маг из Гауна не получается, а по-простому, по-мясницки — он Дьяволу весьма пригодился. Ну, ничего! Наши, что могут, вычистят. Магия, то да сё, — в келье, сам понимаешь, чертям места нет. А когда удастся его хоть немного в чувство привести — на Фронтир, нехай живёт.
— А если он опять за своё? И вообще, «кровь убитых вопиёт о мести» и прочие дела…
— Рыцарь, рубака ты мой простой и незатейливый, думай, что говоришь. С Фронтира назад дороги нет, да и Чезаре Донатти там не живёт. Там уж Гаун пусть сам выбирает, к какой стороны Бог, а с какой — Враг его парнокопытный.
Стивенс внезапно развеселился:
— Ты что, братец, всерьёз думаешь, что процесс перевоспитания Гауна — это молитвы, пост, схима и иже с ними? Вот уж не было печали!
Слушай сюда, студиозус, старый добрый Кот Ирвинг Стивенс поведает тебе общеизвестное: никаких душещипательных бесед! Где-то Гауну глаза откроют, если их бесовщина отвела, а самое главное — помогут ту Бездну увидеть, куда он уже почти целиком въехал. Ты когда-нибудь задумывался о том, ЧТО там, внизу? Я конечно же, имею в виду не недра земные… думаю, у Гауна сердце не выдержит и отбросит он копыта, и последним его земным ощущением будет дикий ужас при мысли о том, что ни черта не успел герцог Гаун сделать, чтобы Бездну ту от себя отвратить и теперь ему в ней хор-р-о-о-ошее местечко уготовано!
— Ты же сам сказал, что у него на Фронтире всё-таки будет выбор: или — или…
— Говорил и сейчас говорю! Моё мнение, что прогнил-таки Гаун по самые уши, и к Свету ему пути уже нет. И получится из него в итоге некий мелкий бес. Знаешь, из тех в аду мучимых, кои свои мучения намерены на всех и вся переложить, вот и пакостят.
— А ты у вдовы, — помнишь, Донатти упоминал, — таких же демонов заклинал?
— Демонов, рыцарь, как грязи… Зачем мне вызывать Зло? Так, по молодости в Лимб полез. Это, понимаешь, не Бездна ещё, но и о Свете там имеют смутное представление…