К Лоле
Шрифт:
Однородный с песками, в чьем желтом кольце он жил и дышал, более серый с лица, чем они, имеющий больше званий и прав, чем все его обитатели, бирюзовыми куполами подпирающий небо, он словно давал, остановив на пришельце испытующий взгляд, малое время на выбор: кем ты войдешь — гостем или нелегалом.
Вот куда мысль привела меня обманными путями. В место иное, чем наши железобетонные джунгли. Туда, где даже электричество — старик, и каждое десятилетие вычитает из его яркости по десять свечей. Туда, где ветхость возводит рябящий заслон, непроницаемый для обласканного Европой взгляда.
Только когда мы въехали на первую улицу, выраженная куполами небесная мощь поднялась над головой и скрылась: я увидел вокруг банальные светофоры и троллейбусы, и наваждение спало.
Если в гостинице не заглянут
Паспорт все-таки потребовали, и я, проверив все карманы и заглянув в ответствовавшую пустотой сумку, вспомнил, что оставил его на полке в уютной далекой общаге. По несущественной теперь причине его не спросили ни в окошке регистрации перед вылетом, ни на контроле у врат отключенного металлоискателя. Получив отказ и оказавшись на улице, я снял куртку, а следом и свитер, повесил на плечо располневшую сумку и подумал, что грядущая ночь, которую, вполне возможно, придется провести под открытым небом, будет пострашнее исламских хулиганов, потому что пока я даром греюсь на дневном солнышке, она запасает холод и зубовный скрежет для идиота, решившего, что документы ему ни к чему, раз они не нужны были, скажем, Христофору Колумбу. Но тому и обратный билет домой не требовался, а мой хоть и в кармане, но значительно потерял в весе — я заранее знаю, что не силен в объяснениях с носителями разных видов униформы.
Ища места, где посеять начинающуюся панику и не кончающуюся печаль, я прошел бульвар, центральную улицу и вышел на площадь Регистан, между древними камнями мостовой которой кое-где имелись щели и промежутки. Заползай в них, моя печаль, напоследок щекоча мне пятки! С трех сторон фасады медресе, с четвертой моя распрямившаяся спина. На галереях Тилля-Кари открыты двери. Купол внутренней мечети лоснится, как губы отобедавшего пловом. Расположившись ближе, я всматриваюсь в узоры на стенах и на башне и слежу за блуждающими вдоль линий арабески солнечными пятнами, угадывая в них игру с заблудившейся тенью одного из тех, кто когда-то населял ряд келий и посещал здешнюю аудиторию. Кроме обязательных магометанских штудий он, возможно, интересовался и другими темами, например влиянием женщин на жизнь и развитие общества, но, как и я, был вынужден заниматься ими теоретически. Не исключено, что он делал это в ущерб занятиям богословием, за что и не принят Аллахом до сих пор.
По доступному пространству площади кружили экскурсионные группы, я сидел на ступенях Шер-Дора, держа в руке купленную у входа в него глиняную статуэтку. Каждый турист водил за собой равную ему по росту тень. Снова пожаловала тревога за мой ночлег. Мне захотелось хоть как-нибудь, пусть даже безадресно, обратиться: «Вы, небеса, облизывающие сливочные края нагрянувших под вечер облаков, будьте благосклонны ко мне! Пожалуйста… Прошу вас… Договорились?»
— Хоть какое-нибудь удостоверение личности у вас есть? — спросили меня.
— Студенческий билет, — ответил я, протягивая упакованную в целлофан книжечку с фото и печатью через барьер, расположенный в просторном холле «Интуриста». — Печать плохо видно, но если хотите, целлофан можно разорвать.
— Разрывать не будем. Я вижу, что вы студент, — сказала сидящая за барьером девушка, чья внешность более соответствовала местности, откуда я недавно прибыл. Интурист по обе стороны баррикады.
— Студент, — на всякий случай подтвердил я и подумал: «Только не задавай ей никаких вопросов, иначе все испортишь своим галопирующим любопытством».
— Я сейчас поговорю с управляющим. Думаю, мы что-нибудь сможем для вас сделать.
И они сделали. Через пятнадцать минут, заполнив два лаконичных бланка, с ключом на брелоке «202» я поднялся на второй этаж и открыл дверь свободного двухместного номера — с душем, туалетом, телефоном, телевизором и видом на еще одну изюминку здешних архитектурных услад. Немного мешали деревья, но и с них, следуя московскому примеру, уже начинала облетать листва. Я разложил на стеклянном столе гостиничную карту города и выяснил, что за окном мавзолей Гур-Эмир. Перед сном, припоминая сюжет вечерней прогулки, я сделал открытие:
Долго оставаться в гостинице я не стал. Теперь, когда у меня в руках была усыпанная значками, указывающими расположение исторических достопримечательностей, схема города, я сожалел о том, как мало времени мне здесь отпущено, и решил поторапливаться, чтобы успеть увидеть все, все, все, включая древнее городище на северо-востоке и зарывшуюся в песок обсерваторию Улугбека. Вдобавок чувствовал голод — самолетная курица плохо меня напитала.
Сначала посетил своего соседа, с которым мы только что обменялись безмолвными приветами через окно. Там меня настигла очередная фантазия: я представил, что кольцо с оправленным в него осколком черного надгробия Тамерлана существует. Его обладателю стоит только представить, как долго люди не хотели оставить этот камень в покое, и либо бросить, где нашли, либо уничтожить, почуяв дурной знак, чтобы самому ощутить прилив сил и излучаемую камнем энергию тысяч и тысяч покойников, которые когда-то стояли вокруг него живыми.
Закат солнца я встретил, жуя фруктовый пирог на айване мечети Хазрет-Хызр. Вправо уходило пустое травянистое плато, внизу шумела дорога, по которой неслись современные всадники, впереди был огромный, словно выпятившееся пузо, холм, и по его дальнему склону цепочкой поднимались купольные сооружения цвета пепла. Продолжительное время я брел, огибая основание холма, чтобы найти ведущие к куполам ворота, и обнаружил их уже в полной темноте. У подножия ворот тихо сидели дети, пялившие на меня любопытные глаза, в то время как я читал о месте, к которому прибыл: Шахи-Зинда, XIV век. Я стоял в самом начале узкой улочки, по которой шли к выходу предпоследние на сегодняшний день посетители.
За весь путь я не повстречал ни сторожа, ни билетера, ни смотрителя — это был поистине мертвый город мертвецов, укрытых в своих мавзолеях камнем, пеплом, пылью, землей, темнотой, тишиной, и если последний покров этого напластованного савана потревожили мои шаги, то оправданием мне стали звезды, зажегшиеся, когда я вошел. В момент посещения мне не было жутко, я ощущал себя некой таинственной стрекозой, которая вместо того, чтобы летать в родных камышах, сложила перепончатые крылья и ползет по камням. Вопрос «Что ты тут делаешь?» вмиг обратил бы стрекозу в ощупывающего рукой неровности мозаики студента, который по начинающей вроде ослабевать привычке хочет поговорить с человеком, а обращается к стене. Напрасный труд — одушевление кладбища. Я не коллекционер воспоминаний и не люблю сваренный из них суп. Пока я стою на улице древних мавзолеев, я не думаю больше ни о чем — ни о Лоле, ни о взоре, способном пронзить тугую кипу столетий, ни о завтрашнем дне, ни об образе этой самой улицы в чужой голове. Именно это важно, потому что в данный момент Читатель читает, Николай стоит на балконе новой квартиры в Подрезково или Ново-Подрезково, Соня спит, Юрий трогает шов на животе, Оксана сидит за столом в наушниках и слушает музыку, незнакомый человек едет в метро на встречу к незнакомке, а Я стою на улице древних мавзолеев, чье название напоминает мне слово «звезда».
Возвращался я по пешеходной зоне на Ташкентской улице. Кругом были люди, одетые в домашние халаты, накидки и комнатные тапочки. С одной стороны улицы звучали слова, обращенные к другой стороне. У меня, пытавшегося разом рассмотреть всех и вся, складывалось впечатление, что я до сих пор здесь никем не замечен, и для того, чтобы окружающие меня увидели, в их головах должно было щелкнуть что-то весьма хитроумное.
Неужели Лола тоже знает их язык? А как насчет ее одежды? Только не шаровары, иначе я не удержусь и попрошу ее исполнить для меня танец живота. Она решит, что парень приехал с целью поиздеваться, фыркнет и снова уйдет. Кошмар, сколько самообладания мне понадобится завтра, чтобы, во-первых, побороть волнение, а во-вторых, доказать ей, что я готов на все, лишь бы она возвращалась. Если согласна, я срочно начинаю подыскивать ей квартиру — платить буду сам, для этого устроюсь на работу — продавать газеты или переводить с французского. Буду посильно помогать ей в учебе, чтобы физика и математика не отнимали у нее слишком много времени и не раздражали ее.