К Лоле
Шрифт:
— Ты ужасно забывчивый, — сказала она. — Я тебя запомнила, потому что ты несколько раз заказывал Карамзина, а за книгой так и не приходил! Помню, название у нее было совершенно чудовищное, а вес, как у целой гири. И по твоей милости мы с девочками таскали ее вверх и вниз, из хранилища и обратно.
— Извини, провинился. Я еще недавно две методички потерял, а вместе с ними крайне важную тетрадь зеленого цвета.
— Ничего, ты далеко не самый большой должник. Есть рекордсмен по невозвращенным книгам: сорок четыре штуки. Это Кораблев со второго курса.
— Я его знаю. Он человек-легенда. Третий год на втором курсе.
И я рассказал Наташе то, что почти каждый слышал о Кораблеве. Вот эта история. Кораблев в четырнадцать лет закончил витебскую среднюю
— А ты где целый год пропадал? — спрашивает Наташа.
— Перерождался, сидя на далеком Севере.
Теперь необычайно рад вернуться в цивилизацию, украшенную симпатичными девушками, из которых мне, вероятно, тоже достанется одна, и она будет не менее увлекательной, чем героиня сегодняшнего фильма, на которую Наташа смотрит с вниманием и восхищением. А я за первые двадцать минут сеанса никак не могу устроиться с надлежащим комфортом. Наконец я забрасываю ногу на ногу, вытягиваю руку за Наташиной спиной и обнимаю ее за плечи. Она немного сжимается, но так, как это делает человек в прохладной комнате, когда укутывается в плед. Жаль, что в зале нельзя танцевать — через пару минут мне уже жутко хочется перенести свою руку на ее талию. Я вдруг начинаю чувствовать себя кем-то, у кого, кроме бесконечного беспокойства, недоверия к себе, комплексов и зацикленности на своих внутренних проблемах, появилось живое достояние в виде самостоятельного человека с превосходящими мои собственные умом и терпением.
Поцелуй. Не знаю, с чем его сравнить. Он медленный и начинается с мыслей о нем в метро и автобусе по дороге домой, а продолжается у подъезда, когда я улавливаю ее дыхание и вижу бархатную тень на близком-близком лице. Касание сухих губ — это как приглашение к увлекательному путешествию. Поцелуй длится долго, его цветочный аромат и восхитительный вкус сливаются воедино, проясняя черты единственной девушки на свете. Приходит ощущение великого достижения. Наташа чуть-чуть отстраняется и пристально смотрит мне в глаза. Взглядом она пытается объяснить, что власть над стихией, которую она только что заставила стать смирной, вскоре с легким сердцем будет дарована мне.
— Спокойной ночи, — говорит она.
— Спокойной ночи, — эхом отвечаю я ей и, когда она исчезает в подъезде, отталкиваюсь от земли и беззаботно лечу домой. На лице блаженство, обращенное к скрытой за облаками звездной карусели. Долетев до общежития, спешиваюсь и стираю с губ помаду, а с лица торжество. Мне хочется сохранить пока поцелуй в секрете. Но вид у меня все равно такой сияющий, что в этот момент я, наверное, похож на человека, досрочно сдавшего зачеты и курсовую работу.
Наш дом в деревне очень старый, и я приезжаю туда только
У крыльца стоит большой металлический котел с дождевой водой для поливки. Прошлым летом я запустил в него выловленных на большую удачу плотвиц и наблюдал, как они плавно движутся, трепеща плавниками и трогая носами стенки котла. Как-то к ним попала лягушка — ее пришлось выуживать с помощью длинной проволоки с крючком на конце. В начале осени я в большой спешке уехал из деревни и вспомнил про рыб только пару месяцев спустя. По городским улицам уже гуляла метель, и соседские дети гремели на лестничной площадке санками.
Про зазимовавших рыб узнал мой приятель, скульптор Альберт. Мы пили на кухне азербайджанский коньяк и вслух вспоминали украшенную задорными мелочами жизнь. Услышав про котел с плотвицами, Альберт немедленно усадил меня рисовать проезд в деревню, а сам принялся разыскивать телефонный номер фирмы, занимающейся транспортировкой мороженого мяса. На следующий день он поехал в деревню вместе с рабочими, чтобы поскорее снять размеры ледяной глыбы. Я попросил, чтобы с котлом, когда будут выколачивать из него лед, обращались поосторожнее.
Вместе с другими работами Альберта плотвицы поехали на выставку в Амстердам. Вскоре Альберт позвонил мне и сообщил о грандиозном успехе экспозиции. «В следующий раз заморожу пингвина. Или человеческое дитя, — сказал Альберт, хвастаясь успехом экспозиции. — Правда, техника потребуется посложнее». — «Заморозь себя», — посоветовал я ему.
Подставку, изготовленную для ледяной глыбы, Альберт по возвращении подарил мне. Из нее получился замечательный журнальный столик. Саму глыбу доставили на рефрижераторе обратно в деревню, и те же рабочие вернули ее в котел.
В начале апреля Альберт вдруг объявился с предложением: «Слушай, давай туда съездим. Хочется посмотреть, как они там». Я сразу понял, о ком речь. Мы купили билеты на автобус и поехали. Когда оказались около дома, разом замедлили шаг и замолчали. В деревне было свежо и тихо. Влажная земля хлюпала под ногами. Мы, как крадущиеся воришки, подобрались к котлу и с осторожностью заглянули внутрь. И что вы думаете — внутри царила знакомая картина — плотвицы плавали с привычной рыбьей грацией и шевелили хвостами, как ни в чем не бывало.
В очередной раз закрыв глаза, я вижу на темной стороне век светящиеся геометрические фигуры, которые вскоре пропадают, одновременно совлекая темноту, словно та была экраном, скрывавшим от меня вид пустынного шоссе. Утро. Застывший в полете дождик. Нулевой трафик. Превращения продолжаются, и по комнате начинают ходить люди, каждый из которых повторяет одну и ту же слышанную мной раньше фразу. Их гвалт постепенно затихает, и в движущемся молчаливом собрании я замечаю Наташу. Диапроектор памяти ничуть не изменил ее, она такая же, как была днем в библиотечном зале. На кадре, расплывающемся по краям, сохранилась часть привычной обстановки вокруг нее, но если днем она улыбнулась мне и задвигалась среди коллег и читателей веселее, то теперь кажется лишь изображением на нечеткой фотографии. Я смотрю на нее, как на портрет известной телеведущей, которая для большинства людей не имеет ни материального тела, ни фактических координат, ничего, кроме «В девятнадцать сорок пять на Первом канале Центрального телевидения». Открывающееся под действием грез шестое чувство, способное в иные моменты к значительным выкрутасам, на этот раз работает даром, не сообщая положительных новостей. Необходимо отправиться за ними лично, то есть сознательно.