К черту 8 марта!
Шрифт:
И Машка ощущает этот взгляд, словно прикосновение, легкое, но настойчивое.
Она почему-то не может себе позволить похожее поведение, хотя даже вскользь Сашка ей кажется все больше и больше интересным.
Удивительно, как из вечно неряшливого, худого, вихрастого мальчишки с озорными глазами и постоянными ссадинами от бесконечных драк вырос такой интересный парень, высоченный, широкоплечий, симпатичный.
Всем хорош Сашка. Вот только обстоятельства их встречи пугают и даже напрягают…
– Слушай, – прерывает она тишину между ними, – я, конечно, никому
– Это мы, типа, поспорили, – тут же отвечает Сашка, улыбаясь настолько открыто и завлекательно, что Машка просто забывает о том, что хотела сказать.
Из головы как-то сами собой выветриваются все возражения, все логические, вообще-то, доводы, говорящие совсем не в пользу его объяснения ситуации…
И остается только что-то волнующее, сладковато-пряное, словно предвкушение перед новым еще, неизведанным… Но обязательно невероятным…
Сашка начинает спрашивать о том, где она сейчас, чем занимается, и Машка охотно переключается на безопасную тему, рассказывая об учебе, работе, случаях в травме, в морге, куда их отправляли на практику, и прочее.
Сашка слушает внимательно, смеется там, где надо, поддерживает разговор, как-то ловко съезжая с темы о себе. Машка, увлеченная им, этой ночью, луной, что обливает их своим призрачным, таким волнующим светом, не обращает на это все внимания. Ей кажется, что она легкая-легкая, все так классно, так невероятно, что не хочется думать о земном. Только гулять дальше, держась за руки с этим, очень-очень интересным парнем, так открыто показывающим, что она ему нравится…
Болтая, они доходят до ее дома и останавливаются у подъезда.
Машка смотрит на своего бывшего одноклассника, такого привлекательного, веселого, загадочного, и неожиданно ощущает что-то похожее на сожаление. Она уедет завтра.
Эта практика очень важна, если она хорошо себя покажет, то будет шанс вырваться отсюда, из провинции, жить и работать в столице… Это ли не круто?
И Сашка… Он, конечно, классный и все такое… Но…
– Знаешь, я приходил тогда к твоему подъезду, – неожиданно серьезнеет Сашка, смотрит на нее так внимательно, пронизывающе, что Машку невольно дрожь пробирает. Она сразу понимает, о чем он говорит. О каком времени ее жизни. – Ждал, что ты выйдешь… А ты не выходила. И в школе не появлялась… Сказали, что ты заболела. А потом… Потом сказали, что ты перешла в другую школу…
Его хрипловатый взволнованный голос пробирается куда-то под кожу, царапает что-то внутри, так остро и сладко. Приходил… Ждал… Черт…
Машке становится одновременно приятно и обидно. Почему не стал настаивать? Почему не дождался, пока выздоровеет, не поймал у подъезда?
– А потом я… Ну, короче… Не мог…
Сашка чуть отводит глаза, явно не желая рассказывать, по каким причинам он не нашел ее тогда, в их двенадцать. Что-то произошло с ним тогда, наверно, не особенно хорошее, о чем вспоминать не хочет…
– Но я тебя вспоминал, Малинка… И даже блеск для губ тебе купил и в почтовый ящик сунул…
– Я… – Машка округляет глаза, – я не находила…
Сашка хмурится, но не комментирует.
– Он был малиновый… – шепчет Сашка, и Машке становится горячо.
Совсем как тогда, в их двенадцать, в этот же день, дурацкое Восьмое марта, когда этот мальчик сказал ей, что ее губы словно малина…
Она непроизвольно облизывает нижнюю губу, а через мгновение уже взволнованно и удивленно ахает, потому что Сашка, резко преодолев разделяющее их расстояние, прихватывает ее за плечи и целует. Сразу так глубоко, жадно и порочно, что Машка, обескураженная, взволнованная и, пожалуй, ожидающая чего-то такого, просто раскрывает рот, позволяя вытворять с собой совершенно неприемлемые на первой встрече вещи…
Хотя, они в Сашкой уже давно знакомы, так что…
Он очень нетерпеливый, держит так крепко, словно боится, что она исчезнет, целует так жадно, словно она – первая для него, или даже единственная… От него вкусно пахнет чем-то терпким, мужским очень, а грудь твердая, плечи напряженные, мышцы на руках напрягаются заметно даже под курткой…
И Машка теряет себя в этом всем, забывает про Вадика, про то, что , в сущности, совсем не знает Сашку, что он явно не договаривает многое, что он чужой и опасный…
В эту ночь, в ее съемной хрущевке, на матрасе, небрежно брошенном на пол, она вообще ни о чем не думает. Не получается потому что.
Сашка не позволяет думать, приходить в себя. Без одежды он еще круче, массивней как-то, тяжелей, рельефней, татушка, часть которой видела Машка на шее, оказывается здоровенной, затейливой, с переплетенными языками огня, какими-то кельтскими узорами и цифрами. Она так круто вписывается в рельеф мышц на спине и правой руке, что Машка не может удержаться, отслеживает языком все изгибы, кое-где даже прикусывая кожу и сглатывая слюну удовольствия и возбуждения.
Сашка совсем не нежен, он не пытается понять, как ей нравится, не устраивает эквилибристики в постели, как некоторые Машкины прежние парни в первый их раз. Он просто делает в ней все, что ему хочется, не спрашивая, так властно, так по-мужски, жадно и в то же время нежно, даже бережливо трогая, целуя, направляя…
У Машки создается ощущение, что она для него – что-то большее, чем случайная любовница, или первая школьная любовь…
И, покоренная этим ощущением, она полностью отпускает себя, позволяя ему такое, чего никогда до этого… Да и после тоже…
И единственное, что тревожит ее этой ночью, из-за чего она периодически все же всплывает на поверхность безумия, хватая опаленными, искусанными губами воздух, это ее утренний отъезд… Надо сказать Сашке… А как? И, главное, когда?
Каждый раз, когда Машка пытается поговорить с ним, Сашка, словно опасаясь услышать что-то плохое, ненужное ему, тут же затыкает ее поцелуем, наваливается, торопливо и жадно проводя горячими ладонями по послушному ему телу и выбивая опять все мысли из ее головы…