Извек
Шрифт:
— Ты вот что, паря, втихую не уезжай, загляни к соседям попрощаться. Когда—то ещё свидитесь. А времена ноне сам ведаешь какие. Толи степь нагрянет, да не сдюжим, толи ты в чужих краях башку себе свернёшь… Гоже было бы уважить нашенских. А мы уж, после твоего отъезда, на погосте браги на четыре стороны плеснём, Велесу с Перуном слово замолвим, пусть приглядят.
— Быть по сему, дядько Огнев! — согласился Микишка и двинулся на двор. На крыльце столкнулся с Дарькой. Девчонка удивила безмятежным спокойствием. С улыбкой протянула начищенный до блеска шестопёр. На коже рукояти мелкой цепочкой чернели тайные знаки. Явно выжгла заранее, но не показывала, чтобы не напоминать о дороге. Алтын смущённо опустил глаза, будто бы рассматривая её работу.
— Благодарень тебе, светлая! — только и смог
Прощаясь с соседями, Микишка поначалу обеспокоился её пропажей, но вскоре решил, что так оно будет лучше. К чему душу бередить. Увидит слёзы — замучат думки, что зря уехал. Не заметит печали — самому станет кисло от её равнодушия. Утвердившись в этих мыслях, почти успокоился. Губы сами зашептали слова старой походной песни:
А я не успел попрощаться с тобою до слёз — Легко обернуться обратно…
Простить без молитв — гривой старца дорос
Без обряда…
К полудню обошёл всех соседей. Наконец, благословленный до невозможности и обвешанный напутствиями, как шелудивый пёс репьями, вывел Шайтана со двора. Пока обнимался с Калиной и Огнивом, глаза сами собой побежали по сторонам: вдруг да мелькнёт расшитый подол Дарьки. Ан нет, не случилось. Вскочив в седло, махнул рукой. На миг заметил в глазах родни странное выражение, но присмотреться не успел: Шайтан резво взял с места и, распугивая суетливых кур, помчался вдоль домов.
За городищем дорога плавно забирала вверх и ныряла в тень прозрачного березняка. Вихрем взлетев по склону, козлорогий внезапно убавил прыть, повёл головой и остановился. Микишка недоумённо ткнул каблуками в серые бока, но Шайтан стоял как вкопанный.
— Вот те раз… — удивился Алтын внезапному упрямству. — Эдак мы до Киева не доедем!
В кустах неподалёку что—то шевельнулось. Микишка прищурился, пытаясь разглядеть причину остановки, а когда рассмотрел, едва не выпал из седла: над кудрявой бузиной всплыло навершие посоха, под ним мелькнула медвежья безрукавка и на дорогу вышла настороженная Дарька. Одежду Калины сменили прежние полотняные штаны и рубаха со сложным волховским узорочьем. На ногах — крепкая обувка с толстым подбоем. Плечо нагружено дорожным мешком. Остановившись у кустов, взглянула в глаза Алтына. В очах за решимостью читалась опасение, что могут прогнать, однако голос был холоден и независим.
— Не возьмёт ли добрый путник с собой калику перехожего? Обузой не буду, харчами не стесню, авось пригожусь…
— Разума моя. [62] — выдохнул Микишка.
Сердце ополченца с грохотом заметалось от хребта к грудине. Спрыгнув на землю, привлёк Дарьку к себе, но заметив любопытный взгляд Шайтана, неохотно отстранился и так же церемонно ответил:
— Уважь, почтенный калика, раздели со мной путь. С другом любая дорога вдвое короче. А про харчи не рубись, чай, лягушки на Руси ещё не перевелись.
62
Разума моя — ласковое обращение к любимой (умница).
Какое—то мгновенье оба ещё суровили лица, но не удержали расползающихся щёк и захохотали. Отсмеявшись, Алтын подвязал мешок к седлу и подсадил Дарьку в седло. Она привычно пристроила посох по правую руку и подождав, когда Микишка усядется сзади, прильнула спиной к его груди. Шайтан, будто вспомнив о дороге, без понуканий двинулся дальше.
Седоки Молчали. Счастливо принимали глазами текущую навстречу дорогу. Подставляли лица тёплому ветерку, пропитанному запахами горьких трав.
Местами, путь пролегал в сырых низинках и, под копытами, слышался сочный хряст папоротника. Когда же дорога вновь вылетала на луга, Шайтан прибавлял ходу и нёсся по самое брюхо в цветах верояни. [63] Наконец, отведя душу в скачке, козлорогий решил передохнуть и двинулся шагом. Укачанный плавным ходом, Микишка жмурился как сытый кот. Неожиданно, в птичьи трели вплёлся новый голос. Алтын прислушался и затаил дыхание: Дарька негромко выводила зачин старой провожальной песни:
63
Цветы
ГЛАВА 22
…Мыслями Извек снова был у ночной реки, опять сидел у костра и любовался длинноволосой русалкой. Однако, грубый шлепок ветки по щеке мгновенно вернул его в реальность. Дорога, больше похожая на кабанью стёжку, приближалась к краю каменистого распадка. Земля была завалена рассыпающимися от времени глыбами в два человеческих роста. Там, где намёк на тропу пропадал вовсе, Ворон сам выбирал дорогу и выдерживал направление в густом кустарнике, руководствуясь одним чутьём. Крупные валуны стали встречаться всё реже, уступая место толи высокому чепыжнику, толи зарослям низкорослых деревьев. Скоро в траве начали попадаться камни не крупнее сундука, да и те едва выглядывали из буйной зелени. Ворон три раза ставил уши торчком, пока Сотник не услыхал, далеко впереди, тихое ржание. Через некоторое время ржание повторилось. Прислушавшись к звукам, доносимым встречным ветерком, дружинник прикинул расстояние. В сердце закрался холодок, выходило, что кони торчат на одном месте, в самой гуще зарослей. Извек придержал Ворона. Показалось странным, встретить коней на стёжках, нехоженых годами. В таких краях, без седоков, лошади не пасутся, да пастбища здесь не самые лучшие…
Сотник беззвучно соскользнул с седла, завёл коня в заросли погуще, накинул повод на ветви. Достав лук, набросил тетиву, повесил через плечо колчан. Пригнувшись к буйной траве, крадучись двинулся в обход предполагаемого табуна. Зайдя по широкой дуге, свернул и стал медленно приближаться к месту, откуда по его расчетам доносилось ржание. Скоро расслышал негромкие голоса. Десяток неслышных шагов, и сквозь ветви стала видна небольшая поляна, на которой гарцевали около дюжины всадников. У ручья двое пеших наполняли фляги. Ещё один, с седыми прядями на висках, стоял рядом, держал в поводу троих коней и переговаривался с воином, похожим на десятника. Что—то, в троице у ручья, показалось знакомым. Приглядевшись, Сотник припомнил, где видел этот поживший меч, грубый кистень и раскоряченную дубину. Вот так встреча, оторопел дружинник, это какими же ветрами их сюда закинуло? Видать, верно говорят: кривые стрелы прямо не летают. Он продвинулся ещё ближе, прислушался. Уловил голос седого.
— …запросто не возьмёшь. Надо засадить на опушке, а как появится, окучивать всем скопом, да со всех сторон и одновременно.
— Возьмём, — снисходительно процедил десятник. — Нам не впервой. И не таким шеи вертели.
Седой разбойник зло сверкнул глазом, голос прозвучал тихой насмешкой:
— Нам тоже не впервой было, и тоже думали, что всяким шеи вертели, только ошиблись малость. Даже к коняге его, бешенному, не подступились, когда он лопушинами своими чёрными помахивал…
— Ладно, поглядим на твоего молодца, коли дождёмся.
Дождётесь, прошептал Сотник, умащивая расщеп на тетиве. Утвердившись на колене, выцелил дальнего и отпустил хвостовик. Тут же дёрнул из колчана вторую стрелу. Хват за оперение, наброс, оттяг, выстрел и снова хват. Разил влёт, наповал, не глядя за полётом пущенных стрел, понимая, что успех в скорости. Острия язвили быстро и точно: шею, сердце, голову. Разъезд всполошился только когда пёстрое оперенье украсило пятого всадника. Один десятник сообразительно метнулся с коня, остальные же только дёргались за оружием и беспомощно вертели головами. Трое у ручья заворожено следили за падением дозорных, пока тяжёлые трёхгранные пробойники не сбили их с ног. Седой, в последний момент, попытался скакнуть в кусты и теперь корчился, схватившись за торчащее из—под ключицы древко. Сотник помянул Ящера за досадный промах. Вторая стрела послушно стукнула в ухо и быстро успокоила раненого.