Извек
Шрифт:
— Хотя мне без разницы. Из лесу выйдешь — по левую руку, ближе к окоёму, увидишь курган. Объедешь справа. За ним начинается овраг и через полторы тыщи шагов распадается на пять пальцев. Поедешь по безымянному. Он и выведет на край Проплешин, аккурат там, где дорога. Только ночью не суйся, пережди в овраге у ручья, а утречком по туману и поедешь. Коли повезёт, то стражи не будет, она обычно подале стоит.
Сотник кивнул.
— Добро, так и сделаю, спасибо за совет!
— Не благодари раньше времени, может на смерть едешь, мне такая
— Ну тогда может выпьешь за моё здоровье? — предложил Извек, достал Кощееву баклагу и протянул её парню. Тот открыл рот, глаза ожили.
— Выпью! Это я всегда готов, особливо за здоровье.
Он ловко поймал флягу, рванул пробку и запрокинул голову. Кадык запрыгал. Вино, направляемое опытной рукой, булькало в глотку не теряя по дороге ни капли.
— Гожо—о! — выдохнул кучерявый. Чуть отдышавшись, вопросительно показал всаднику пробку, тот кивнул:
— Пей—пей там ещё много.
Парень восхищенно глянул на щедрого незнакомца, приложился повторно. Оторвавшись от баклаги, закупорил и с сожалением отдал владельцу.
— Благодарствуйте, дядько! Ожил! Слава богам, теперь живее всех живых…
— Ну, бывай! — Извек спрятал вино в суму, тронул коня.
— Эй! Погодь чуток! — донеслось сзади, парень подбежал, заглянул в глаза. — Возьми меня с собой, вдруг пригожусь. А то жуть как надоело дома сидеть. Одни и те же морды, одно и то же пойло, одно и то же веселье… в конце, — он указал на своё неровное лицо. — Возьми! Дорогу подскажу. Мне в наших краях каждый бугорок знаком. Лучше всех ведаю, как и куда пробраться.
— Ну пойдём, коли так, — согласился Извек. Конь без понуканий продолжил путь, а битый детина скакнул от радости и зашагал рядом.
— Будем знакомы, меня Микишкой кличут, по прозвищу Алтын, — он гордо хмыкнул. — Это потому, что больше алтына с собой никогда не ношу. Всё остальное на месте выигрываю, в корчме ли, на базаре, или на привале, когда в походе. Только мы давно в походах не были. Как к Киеву пристали, так и стережем землю с этой стороны, от всяких там басурман. Теперь вот нечисть расплодилась, её удерживаем. Вот. А тебя как рекут?
— С рождения Извеком звали, а по прозвищу… по прозвищу Сотником кличут.
— Никак войском командовал? — воскликнул Микишка с уважением.
— Да нет, какой из меня воевода.
— Странная кличка!
— Обыкновенная, — Извек вздохнул. — Как—то на реке Смородине, через мосток ехал, а навстречу — сотня, или около того, степняков. Мосток узкий, не разъехаться. А я, если честно, с ночи ещё не просох, как тут уступишь.
Ну, коня назад отослал, он—то трезвый, а сам встал посередь… и, всю ту сотню во хмелю и… того. А они, оказалось, к князю наниматься ехали. Те, кто с берега видел, кричали, да я занят был. С тех пор и прозвали Сотником. А коня Вороном звать. Умный, спасу нет, с полуслова всё понимает.
Жеребец гордо вскинул голову, уши поставил торчком, хвост коромыслом. Алтын похлопал глазами, восхищённо протянул.
— Ну ты
— Да уж, — кивнул Сотник. — Что могу, то могу. Иной раз столько выпью, что сам удивляюсь. И упасть бы пора, ан нет, полдружины на ногах не стоит, а я, размявшись брагой, только во вкус вхожу. А уж если с закуской…
Микишка выпучил глаза, долго шёл молча, а челюсть захлопнул, только когда в рот влетела муха. Впереди посветлело. Лес расступился и вдалеке на холме показался Вышень. Из—за ограды торчали крыши домов, кое—где к небу тянулись сизые дымки очагов, а у ворот, еле заметные с такого расстояния, сновали людишки. Дорога сворачивала вправо, но кучерявая голова Микишки мотнулась в противоположную сторону:
— Нам туда. Во—он курган, а чуть дальше — начало оврага.
Когда солнце миновало зенит, холм остался позади, почти загородив измельчавший на таком расстоянии Вышень. Копыта коня мягко бухали по еле заметной ложбинке, которая постепенно углублялась и переходила в овражек. Тот, в свою очередь, рос, пока пологие пятиаршинные склоны не обернулись песчаными осыпями в семь саженей высотой. Двигались вдоль ручья, покуда не добрались до небольшого озерца. В разные стороны расходились овражки поменьше.
— Теперь гляди, — объяснял Микишка. — Сзади будет рука, слева, значитца, большой палец, за ним будет указательный, средний и безымянный. Нам туда.
— А мизинец?
— А, как раз на конце мизинца, у дороги, дозор. Там тоже родничок, возле него они и сторожат, дабы ни туда, ни оттуда ни души не проскочило. С ними колдун, чтобы личины с нечисти сшибать. С кого личины собьют — под топор.
— А ежели не собьют?
— А тоже под топор. Вдруг да кудесник оплошал, чтоб уж не думалось.
— Тоже верно, — согласился Извек, а про себя подумал. — Везде всё одинаково: бей своих, чтоб чужих боялись.
Ворон двинулся в указанный отросток оврага, отмечая копытами ровную дорожку пересохшего русла. Скоро показался хилый родничок, дававший начало былому ручью. Однако, без помощи дождей источник совсем ослаб и теперь еле наполнял песчаное корытце не больше конской головы. Желоб оврага измельчал до двухсаженной канавы и уткнулся в непроходимый бурелом.
— Вот они, — гордо улыбнулся Алтын. — Гиблые Проплешины. Только тут не пролезешь, обождём до утра, а там, в тумане, и двинем по опушке. Саженей через двести дорога, широкая, милое дело ехать.
Он довольно потянулся и улёгся на тёплый песок. Извек соскочил с седла.
— Добро, здесь и подождём.
Ворон тут же принялся общипывать чахлые кустики. Нехотя оторвался от еды, когда хозяин, сдёрнул уздечку и потрепал за длинное ухо.
Когда из перемётной сумы показалась жареная утка, величиной с индюка, Микишка подскочил, как ужаленный.
— Ну, дядько, ты даёшь!
— Пока не даю, пока только достаю, — поправил Извек, выгреб пару горстей лепёшек и, наконец, к вящей радости Алтына, выволок давешнюю флягу. — Ну, пора и перекусить.