Извек
Шрифт:
Дёрнуло меня как—то сковать крючки для рыбарей, чтобы были малые, да крепче больших. Когда взялся цевья в петели гнуть, один сорвался со щипцов и на пол отскочил. Я на карачки. Глядь — поглядь, а ни хрена не видать. Досадка взяла, ухватил куцую щётку, да вокруг наковальни, ползком. Сметаю в кучу слежавшуюся труху, ищу. Отыскал в щели. Махнул разок — щелка как щелка, только длинна больно. Смёл повдоль, заметил угол, дунул на труху и оторопел. Под самой колодой, что под наковальней, крышка, будто от погреба. Сволок колоду в сторону, потянул за кольцо и сел. Тамочки они, предка секреты.
Ну, тут пошло и поехало. Что
— Так как называлось то? — не выдержали за столом.
— Называлось то? А что разве не сказал? Называлось просто: поначалу Смерть — Борона, [29] потом… Бивни — Саморубы.
29
Смерть—Борона, (Бивни—Саморубы) — мифический артефакт, сходный по сути с бумерангом. Отличается огромной поражающей силой. Слушается только хозяина и требует от владельца большого мастерства.
— Бивни — Саморубы? — переспросил хозяин недоверчиво.
Глаза присутствующих остекленели. Взгляды буравили лохматого, но один за другим тупились о его лицо и втыкались в столешницу. По всему было понятно, что лохматый не врал.
— Так ты сработал эти самые Бивни? — медленно проговорил старшой. — Стало быть в мешке то самое и лежит?
— Не совсем то, но лежит, — кивнул чернявый. — Мои поменьше, да поумней старых. Те всех подряд клали, мои же чуют вружённого, злобного ли, простого. Можно приказать рубить мужей на тыщу сажень вокруг, можно на полёт стрелы. [30] Бабы же с детьми нетронуты останутся. Можно древа валить, либо городские ворота в мгновение извести. Однако, беда та же. Все в округе едва прознали про мою работу, отвернулись как встарь. Слушать не стали, что для добра я их сработал, да для защиты земель наших. Вот и гуляю теперь…
30
Полёт стрелы — мера длины (примерно 200 метров)
— Покажи! — выпалил мальчишка, подавшись вперёд.
Все тупо обернулись на голос, но, осмысливая сказанное, даже не окрикнули за дерзость.
— Показать не мудрено!
Лохматый запустил руку под лавку, вытянул мешок, уцепил пальцами шнур. Узел легко поддался, будто давно ждал этого. Пятерня чернявого окунулась в горловину и потащила на свет странное, в полтора локтя, кольцо из двух изогнутых лезвий с плоской перекладиной посерёдке. По блестящей поверхности металла разбегались волны булатного узора, хищная режущая кромка сверкала как грань яхонта. Лохматый вытянул руку над столом. Давая разглядеть всем, медленно повертел разными сторонами. По стенам и потолку побежали яркие отблески.
— Вот такая штука, — вздохнул кузнец помрачнев и стал расправлять горловину мешка.
Убрав Бивни — Саморубы, долил бражки, медленно выпил. Забулькало и в прочих чарках. Все постепенно отходили от удивления, на лохматого поглядывали с уважительной опаской, осознав, на что могли нарваться утром.
На смену обеденному раскладу уже появились медовые орешки, когда хозяин вдруг посмурнел. Брови зажали переносье, собрав лоб в глубокие складки. Не говоря ни слова, со всего маху грянул кулаком по столу и зло закачал головой. Все замерли, едва не поперхнувшись угощением. Хозяин же на глазах светлел лицом и наконец обвёл всех победным взглядом.
— Вспомнил, конья грыжа!.. Вспомнил, откель в табуне полста четвёртый взялся! Собун, копытом его по голове, своего коняжку ещё не забрал.
Мышонком пискнул мальчишка, упрятав в кулачок смех над батькой. Сердце не успело стукнуть трёх раз, как стены дрогнули от раскатистого гогота. Дух перевели лишь когда в дверь заглянули испуганные дочки. Увидав смеющихся мужчин, охотно хихикнули и так же быстро скрылись.
— Ну, гои, — вздохнул старшой, насмеявшись и поднялся из—за стола. — Спасибо этому дому, а мы пойдём в гости. Надоть вас с родственниками познакомить, посидеть, новости послушать, какое в свете чудо узнать. Хотя, одно чудо уже зрили.
Хозяин подмигнул лохматому. В горницу забежала девчушка лет восьми, поманила старшого пальчиком и, косясь на гостей, на цыпочках потянулась к отцовскому уху. Тот пригнулся, с довольной физиономией выслушал и, погладив по голове, выпрямился.
— Все уже собрались, столы под снедью! Не откажите, други, тут недалече — через пяток домов. Перекусить перекусили, а там ужо посидим по—человечески.
Извек, порадовавшийся было завершению застолья, распрощался с намерением передохнуть после обеда. Ну что ж, на княжьих пирах бывало и похуже, иной раз по пять раз за день харч метать приходилось. Чернобородый кузнец будто прочёл его мысли. Понимающе улыбнулся, подёргал за ремень, выпуская из под пряжки ещё одну дырочку.
— Воля ваша! Отчего ж не пойти? Рады будем добрых людей уважить.
Все подались наружу. Под крыльцом опять заурчал пёс. Извек хмыкнул.
— Ну и кобель… Того и гляди, ползадницы отъест. Не кобель — Волкодав!
— Да от этого волкодава один шум по всей округе, — откликнулся хозяин. — Вот все и думают, что страшнее не бывает, а толку чуть. Ну бегает, ну задирает всех, кого не лень, ну морда толще других, а ведь дурак дураком.
— Ну, тебе лучше знать, — вставил чернявый, пожав округлыми плечами. — А народ по шуму судит. От кого шума больше тот и знаменит.
Едва сошли с крыльца, дорогу перегородили грозно шипящие гуси. Неторопливо косолапя через двор, выгибали шеи, гоготали и бестолково щёлкали клювами.
— Ого! — хохотнул Сотник. — Друзья Волкодава подоспели.
— Да это вовсе не мои, — отмахнулся старшой с досадой в голосе. — Семёшкины гуси, соседские. Любят в моей луже поплескаться.
Птицы плотной кучей миновали крыльцо. Люди, посмеиваясь, двинули со двора. Уже на улице догнал один из молодых парней. Раскрасневшись от пузатого бочонка на плече, поравнялся с Извеком. Понизив голос, радостно затараторил:
— Ужо сейчас попируем. Эт тебе не пиво с бражкой. Настоящее ромейское, будь они трижды не ладны. Вино добрейшее. С него ни спасу, ни удержу от веселья нет.