Извек
Шрифт:
— Так что ж ты раньше не сказал?
— А ты спросил? — оправдался черноволосый с невинным видом. — Откель я знаю за что напустились! Вдруг да за дело, так чё ж хорошим людям перечить.
— Ну ты даёшь! — подал голос парень с разбитой губой. — А кабы прибили тебя? А? На хрена нам, доброго человека за так губить!
— Так не прибили же! Меня так запросто не прибьёшь. — лохматый подмигнул. — Меня и мечём—то не сразу зарубишь. Раз десять уже пробовали, да всё как—то неудачно выходило.
— Мечём? — переспросил детина с распухшим глазом и оглянулся на Сотника. Глаза
— Пробовать не будем! — твёрдо заявил Извек ко всеобщей досаде. — Вам ещё коней искать, а времени и так потеряно немало.
Хлопцы переглянулись, как растерянные пацаны. Тот, что постарше махнул рукой.
— Да что там кони, чай не всех скрали, у нас ещё есть. Тем более обедать пора, а мы ещё и не завтракали. Утром, как глаза продрали, так сперва за табуном гонялись, не похмелясь, потом пересчитывали. Потом вдогон пустились, да пешком. Ни одна коняга к себе близко не подпускает, конья грыжа. Как дыхнёшь, так нос воротит и галопом прочь. Не! Пропали так пропали! Ящер с ними, а нам обедать пора.
Остальные охотно закивали, а мужик продолжил:
— Уж коль так случилось, может с нами откушаете? Весь наша вон за тем перелеском. Будем рады принять гостей, заодно и познакомимся. — он тронул шишку на лбу, поморщился. — Хотя, и так уже почти свои.
Лохматый поправил пояс, одёрнул рубаху и задумался, прикидывая в уме, стоит ли соглашаться. Однако скрип в брюхе отмёл последние сомнения.
— Ну, коль не шутите, не откажусь. Я вроде тоже ничего не ел… с вечера… с позавчерашнего.
Кто—то уже подобрал его мешок, поправил узел на палке и подал в руки. Лохматый благодарно приложил руку к груди и закинул ношу на плечо. Все обернулись к Извеку. Тот улыбнулся.
— Ну, если не обременим… а то как бы вас не объесть, рты то у нас здоровые.
Молодцы дружно загоготали, охотно расшиперив свои, тоже немалые, пасти. Тронулись. Извек переглянулся с чернявым конокрадом и направил коня за мужиками.
За пригорком показалась весь с аккуратными домишками в два ряда. За домами тянулся просторный загон. Ограда из ровно отёсанных жердей кое где желтела свежим деревом. Чьи—то заботливые руки своевременно подправили и ворота. Столбушки так и сияли на солнце, будто специально обозначая вход. За створками, убранными на дюжий засов, толпился табун. Кони как на подбор. Богатые гривы спорили длиной с хвостами, не достававшими земли полутора вершков.
Извек уважительно посмотрел на старшого из мужиков.
— Добрые кони!
— Есть маленько, — сдержанно отозвался тот с плохо скрываемой гордостью. — Плохих не воруют. А наших, конья грыжа, любой норовит спереть.
— А сколько было то?
— Должно быть… — мужик почесал во лбу и прищурился в небо, зацепив пальцами нижнюю губу. — Ежели без тех, что надысь на торжище отвели… да без тех, что под седло взяли… да с теми, что Сузюм пригнал… да без кобыл, что с жеребятами… почитай полста три хвоста быть должно.
Остальные, в подтверждение, дружно замотали пыльными головами. Лохматый исподлобья глянул на табун, перевёл взгляд на Извека. Тот, прищурившись, не сводил
— Не, ребят, не выходит!
— Знамо дело, не выйдет, коли пяток спёрли.
— Не выходит, — повторил Сотник. — Потому как полста четыре гривы в вашем табуне. Ежели не считать во—он ту клячу с телегой.
Рожи коневодов вытянулись как у кобылы, родившей порося. Похлопав похмельными глазами на табун за загородкой, опять повернулись к дружиннику.
— Сочти ещё раз!
— А чё там считать, — вмешался конокрад. — Двапять светлогривых, полторы дюжины трёхлеток, молоди семеро, один вожак и трое, что скоро с вожаком погрызутся. Полста четыре и есть.
Мужики зашагали, сконфуженно глядя под ноги. Старшой некоторое время брёл, вздыхая и сокрушённо качая головой. Наконец глянул на ухмыляющегося чернявого и виновато развёл вёслами рук.
— Звиняй, дядько, обмишурились. Опосля вчерашнего очи и поля не зрят, куда там табун счесть. Вот и сдурковали малость, конья грыжа.
— Ничё, бывает и хуже, — примирительно протянул чернявый. — У нас, как—то, один заезжий навечерялся так, что всех утром измучил, дознаваясь как его зовут и откуда он прибыл. А мы разве упомним, кого и откуда принесло, чай сами всю ночь не простоквашу пили. Хорошо один к обеду вспомнил, что имя какое—то деревянное было, а ехал откуда—то недалече на торг. Оказалось Дубыней кликали, рыбарь из соседней деревни, за солью ехал.
И то! Как вспомнил, так в тоску ударился: кошеля на поясе нет, а с ним и денег немало. Ну, знамо дело, с горя — опять за бражку. Опосля третьей кружки взвился, будто змеёй ужаленный, кулаком себе в лоб, да с размаху. Глаза бешенные, как у лося гонного. Думали с горя умом повредился, ан нет, припомнил куда кошель дел. Рукой за пазуху шасть, так и есть, висит под одёжкой, на шнурке, целёхонек. Токмо лоб потом с шишкой был. Зато сам счастливый.
Все захохотали весело и беззаботно, но дружный смех прервало ржание Ворона. Все опасливо отшатнулись от длинноухого пересмешника, обратили взоры на спокойного хозяина. Тот невозмутимо махнул рукой.
— Ничё, эт у него случается, любит за компанию поржать, особенно ежели громко.
Мужики оценили шутку, однако смешки на этот раз были тише. Подмигивали Извеку, мол, дело понятное, конь просто забавам обучен — по знаку хозяина голос подаёт. Лишь лохматый путник серьёзно посмотрел на Сотника, встретился взглядом с Вороном и хмыкнув отвёл хитрые чёрные глаза.
Миновав треть домов, зашли на широкий двор, пестреющий двумя десятками кур под началом грозного на вид кочета. За углом дома, в большой луже, островками подсыхающей грязи, подрёмывало семейство свиней. Между неподвижными тушками гордая гусиная ватага гнула толстые шеи, являя готовность защипать насмерть всё, что движется.
Заранее оголив клыки, из—под крыльца полез матёрый пёс. Старшой мужик топнул.
— Цыть, конья грыжа! Ворть на место!
Волкодав, прекратив рычать, подался назад под дубовые ступени, а мужик, взойдя на крыльцо, обернулся и громогласно, чтобы слышали в доме, изрёк: