Изменник
Шрифт:
С Верой Холматов встречался редко… избегал ее, чувствовал, что вблизи нее становился снова прежним Ваней, застенчивым и слабым. Если же по службе все-таки встречался с ней, говорил отрывисто и почти грубо, старался смотреть поверх ее головы или под ноги… так и сегодня… когда она ему сообщила, что медикаменты приходят к концу, начал на нее ворчать что она слишком неэкономно расходует перевязочный материал… Вера промолчала, улыбаясь посмотрела на своего сердитого командира, заговорила о другом: «Я хотела, товарищ Холматов, позвать вас к себе в гости! Мне моя хозяйка насобирала земляники, сахару я получила свою долю из трофейного, молоко тоже найдется! Придете?» Холматов хотел отказаться, упрекнуть ее за то, что она наедине, почему то назвала его на вы и Холматовым! Не Ваней… но не успел… она уже ушла, оставив после себя слабый запах своих золотых волос и тела! Подойдя к окну, он увидел у
Она много думала в последнее время, хотела подчинить своей воле непокорное тело. Наблюдала за Ваней! Многое заметила и о многом догадалась своим женским чутьем! Заставил ее окончательно решиться Козлов перед смертью! Умирал он долго и трудно! Немецкая пуля попала ему в живот и порвала кишки! За несколько часов перед смертью боли прошли и умирающий мог подумать о других людях, а не о своем страдающем теле… задержал слабым пожатием руки медсестру, строгими уже тускнеющими глазами смотрел на золотую голову склонившуюся к его лицу… говорить много уже не мог, чуть шептал губами: «Собрался я в далекую дорогу… рановато немного… да не мы это решаем! и вот теперь перед уходом… хочу вас просить… от своего имени и от имени всех бойцов! Пожалейте вы нашего дядю Ваню! Ведь вы сами видите, что ваша холодность ему вредит! Одновременно вредит нашему делу борьбы с оккупантами! Знаю, что вы не любите его… никого не любите! а вы постарайтесь! Вас не убудет, а увидите какое ему будет счастье и вдвое лучше будет нами командовать, голова сразу будет в порядке! Это ведь все чепуха! чепуха… послушай, о чем это я? да… ведь и я тебя любил и вот умираю и выходит что все было чепухой, чепухой…» Так с чепухой на синих губах и умер… после его похорон, Вера долго стояла над холмиком песчанкой земли недалеко от провалившейся могилы уже давно без креста Нины Сабуриной… Вспоминала слова Козлова и соглашалась рассудочно, что в самом деле, половая любовь была чепухой, но необходимой для здоровья и спокойствия Вани… Все равно, рано или поздно это будет! Так пусть же это будет сейчас, поскорее, что бы раз навсегда покончить с ее глупыми мечтаниями!
За земляникой, когда уже стемнело, при свете немецкой стеариновой свечи вспоминали о совместной учебе в Минске, о том как она стала учительницей а он инженером! Вера интересовалась его работами по изобретениям… Ваня оживился, делился с ней своими планами и надеждами: «Да… я не бросил! Если тебе интересно, я покажу кое-какие последние чертежи…» Сбегал к себе, принес клочки серой оберточной бумаги, показывал замысловатые чертежи, расчеты, объяснял с гордостью, что он сделал в промежуток между боям… Смотря на его возбужденное лицо, Вера лукаво улыбалась: «Не верится мне что-то! пока война кончится, забудешь все, придется тебе снова поступать в Вуз, дядя Ваня!»
Вдруг посмотрела на часы и удивилась: «Уже одиннадцать, как время незаметно пролетело, милый!» — «Да заговорились! Твою хозяйку только беспокоим пора расходиться!» Старался не смотреть на Веру, которая сидела на лавке, заменяющей ей на ночь постель… удивился, когда Вера, вдруг задержала его руку, слушал и не верил своим ушам: «Я давно тебе хотела сказать! Это мне трудно, но надо! Вот что… хозяйки не будет дома всю ночь! Ты мужчина и не можешь без этого! Ты меня любишь и я тебя тоже… теперь уже по настоящему! Если ты окончательно выздоровел и меня не заразишь, я согласна быть с тобой! Иди ко мне!»
И было то, что хотел так долго и безнадежно Ваня! Было для нее все просто и обыкновенно! Конечно, это не было безумие, то безумие, с Галаниным, о котором она боялась думать. Нет! Это было просто исполнение обязанности, немного неприятной, неопрятной и стыдной, но не очень противной! И когда она почувствовала его жадные руки на своих бедрах, вздохнув подчинилась. Терпеливо дошла до конца в своем самопожертвовании! И в то время, когда он, счастливый и гордый целовал ее ноги, тихо перебирала его светлые волосы и чувствовала снисходительную нежность к этому славному и смешному другу! И страшно была рада, что исполнила свой долг перед ним, своим женихом и партизанами… Вдруг молнией пронеслась мысль о Галанине! Страшным усилием воли она ее прогнала и прижавшись всем телом к Ване, заснула! Оформить в Загсе их совместную жизнь решили отложить до конца войны, до победы, в которой оба не сомневались! Были ли они счастливы? Пожалуй, хотя об этом не задумывались. Не было времени и не хотелось думать о том, что их отвлекало от их настоящей жизни, посвященной борьбе с врагами. О Галанине не вспоминали… Холматов втайне от Веры надеялся, что он давно расстрелян!
Дни шли быстро… непрерывные бои с оккупантами, редкие отдыхи. Галанин постепенно исчезал и своею судьбой оба были довольны. Это был крепкий и честный союз двух
Но Галанин все-таки остался жив… правда за свое легкомыслие и самодурство был наказан, но сравнительно легко. Помогли ему люди близко стоящие к власти, с которыми он в свое время познакомился благодаря Розену, и о которых вспомнил накануне смерти… помогли ему также его боевые заслуги и преданность немецкому вождю… Военный суд, в конце концов, согласился с доводами защитника Галанина, который до хрипоты доказывал, что не мог немецкий офицер, столько раз рисковавший своей жизнью для блага великой Германии и ее вождя, одновременно умышленно саботировать снабжение армии всем необходимым. Если им были сделаны упущения то просто по легкомыслию и честолюбию… думал, что в черные дни будут кстати и коровы и рожь и гречиха, что в конце концов и получилось! А если ничего не сказал об этом Киршу перед отъездом, то можно объяснить это тем, что оба выпили чрезвычайно много на прощанье… об этом говорит Кирш в своем письменном показании…
Защитник, в прошлом знаменитый адвокат из Дюссельдорфа, в настоящем унтер-офицер, увлекся своим красноречием и даже увлек судей… разошелся до того, что потребовал оправдания и немедленного освобождения Галанина, который необходим в эти трудные дни восточному фронту! Но, конечно, этого не добился, слишком велики были преступления Галанина, а сам он и не думал в своем последнем слове просить о пощаде! Просто от него отказался, не мог даже теперь удержаться, что бы не улыбнуться своей неприятной улыбкой, возмущавшей все время председателя суда… Поэтому во время совещания председатель требовал расстрела этого человека с темным прошлым и еще более темным настоящим… но, так как любил, что бы его просили и уговаривали, любил так же доставлять удовольствие своим собеседникам… Поэтому и приговорили Галанина к разжалованию в рядовые с лишением всех орденов и немедленной отправке его на восточный фронт!
Прочтя приговор Галанину, председатель суда не мог удержаться, что бы не подтрунить над защитником, сказал, что согласен с его доводами и просьбами, и что Галанину предоставляется возможность на фронте доказать еще раз свою преданность Германии и ее вождю и искупить свою преступную работу в тылу армии!.. увидел кривую усмешку на бледном небритом лице Галанина и рассердился. «Смешного
ничего нет! Все это достаточно грустно! Увести солдата Галанина!»
Формальности с солдатским обмундированием и бумагами заняли мало времени. Уже через два дня после окончания суда, солдат Галанин сидел в поезде для отпускных, возвращавшихся на фронт… К своему новому положению привыкал с трудом… к тому, что он стал, вдруг солдатом, с вещевым мешком с карабином и патронташем, которые было тяжело всюду за собой таскать, и, одновременно, не забывать козырять бесчисленным офицерам, фельдфебелям и унтер-офицерам… уже много раз из за своей рассеянности получал нагоняй от молодых ретивых офицеров и старых ворчунов фельдфебелей: «Эй! вы, человек! Что это за распущенность? А ну ка станьте как полагается! Подберите ваши кости! Не видите начальства?» Галанин бурел и бледнел! Невольно подтягивал живот и прижимал ладони ко швам штанов! расставив локти, стучал машинально каблуками тяжелых походных сапог… что-то мычал себе под нос, вызывая опять замечания: «Отвечать как полагается! Что вы там блеете как баран? Что?»
Галанин вздрагивал от обиды, продолжая потихоньку ругаться по-русски, отвечал на этот раз громко: «Яволь! прошу простить не заметил!» и снова стучал каблуками… Старался быть внимательным, протискиваясь в вагон для нижних чинов, с трудом нашел свободное место у окна… забросил на полку свой мешок и карабин, снял патронташ и пояс, с удовольствием вздохнул. Не слушая крика и разговоров соседей, думал о своем… о том что ему удалось уговорить фельдфебеля, выписавшего ему маршбефель, что бы он пометил в нем город К.! Стоило это ему двух пачек папирос и бутылки коньяку, которые сразу смягчили строгого формалиста… — «Хорошо, я помечу этот город, как промежуточный этап вашего путешествия… но имейте ввиду, что долго вам там быть не придется… дня два три и то только благодаря тому, что К. находится по дороге на фронт. Надеюсь, что майор подпишет не читая!»