Изменник
Шрифт:
Сам не мог решить, отправился в расположение прибывшего подкрепления, которым командовали офицеры, резервные лейтенанты, устроил там совещание, на котором Галанин подробно и ясно повторил показания. Слушали на этот раз трое, два офицера и фельдфебель склонившись над картой, следили за пальцем Галанина пока, вдруг не выяснилось все, что положило конец недоумению собравшихся. Лейтенант Брадтке, который одно время служил при комендатуре в областном городе Б., знал хорошо и Розена и Галанина, в то время, когда последний отличался на посту с/х. коменданта, он узнал в солдате, бывшего блестящего офицера, который ставился всем в пример после уничтожения партизан папаши! Вспомнил историю с его арестом, где фигурировали какие-то пропавшие коровы, хищения продовольствия и страшно обрадовался: «Позвольте! вы ведь Галанин! бывший лейтенант Галанин! Очень
Так и было! Глухой ночью случилась история, небывалая в жизни партизанского отряда имени товарища Клима Ворошилова. Там, где сосредоточились главные силы партизан, вдруг со всех сторон появились немцы с танком и пулеметами, кем-то прекрасно осведомленные. При лунном холодном свете партизаны были наголову разбиты, в первый раз со времени, когда дядя Ваня принял командование этими закаленными в боях бойцами. Сам Холматов едва спасся ускакав на неоседланной лошади, прорвавшись мимо нескольких темных фигур в немецких касках, тускло отсвечивавших на лунном свете. Знакомый ему голос кричал что-то по-немецки, а потом по-русски: «Холматов! кланяйся от меня своей Котляровой. Скажи, что Галанин желает ей всего хорошего!»
Холматов остановил коня и выпустил очередь из автомата на ненавистный голос, с удовольствием прислушался к стонам и ругательствам, хотел скакать назад, но не дали бежавшие партизаны, сами погибли, но его не пустили и защитили своими телами бегство начальника, насилу ушел.
Подсчитывали потери в Озерном; поражение было полное, потеряли все свои пулеметы и минометы, две пушки, которые в свое время отняли у немцев и весь денежный запас и золотые рубли, когда-то собранные евреями города К. для взятки немцам, ими спрятанные и случайно найденные партизанами при взятии города, половина отряда были убиты, много раненных брошенных во время отступления были, конечно, потом прикончены немцами. Но узнал в Озерном то, что было для него хуже всего.
Вера опасно заболела. Навестил ее в избе, где около нее бегал и суетился Минке-вич, хмуро слушал бред: «Я не буду больше, Алексей, простите меня, майор Шубер, мама, дядя Прохор, я люблю вас всех, простите!» Потом допросил Минкевича, своего заместителя Пархоменко, который чуть было не поймал Галанина, понял все и, как всегда, простил и только надеялся что, в конце концов, она поправится и вернется к нему. Вера болела долго воспалением мозга; долгое время ее жизнь висела на волоске, но молодость взяла свое, выздоровела физически и нравственно только зимой, когда дядя Ваня снова развернул свою партизанскую деятельность и отомстил многократно немцам за свое поражение. Снова жила с ним, исполняла свои обязанности жены и медсестры, о своем последнем безумии не вспоминала ни со своим другом Ваней, ни сама с собой, наедине с мыслями, просто забыла о всем и о своем невольном предательстве. Только раз должна была поговорить о неприятном с Ваней.
Когда Минкевич после короткого недомогания осмотрел ее и определил нормально протекающую беременность на третьем месяце сказала ему просто: «Я беременна и так как ты сам мне говорил, что от тебя я забеременеть не могу, думаю, что отец ребенка Галанин. Говорю тебе что бы ты знал и потом меня не мучил из за ребенка». Заплакала от благодарности и нежности к этому настоящему другу, советскому мужу, который сумел стать выше ревности, позорящей человеческое достоинство: «Кто отец ребенка мне неважно! Мне дорого то, что ты будешь его матерью. И все очень хорошо получается, так как я лишен счастья иметь самому собственных детей, рад ему! И не будем больше вспоминать об Галанине! Ребенок этот будет нашим ребенком и мы его воспитаем настоящим советским человеком!» Так и сделали, следили за беременностью и радовались и берегли будущего советского гражданина!
В штабе германских тыловых войск сначала не хотели верить разгрому партизанских банд дяди Вани, но после лаконического короткого донесения, последовало более подробное с цифрами потерь, своими и партизанскими, и о захваченной добыче: давно уже не было такой удачи и то, что казалось безнадежным делом, было радостной действительностью: железнодорожная магистраль была снова безопасна,
Уехал торжественный и величественный в своей шинели на красной подкладке, а после обеда того же дня победители вернулись в город К. С торжеством везли по пустынным улицам города трофеи, пушки, пулеметы и минометы, на трофейных телегах груды автоматов и боеприпасов, тола и продовольствия, в бричке, захваченной у дяди Вани восседали Фриден и рядом с ним белогвардеец, в боевой солдатской форме в новеньких шевровых сапогах и каске. Привязанное к оглобле волочилось красное боевое знамя партизанского отряда имени Ворошилова. Его нельзя было не узнать, все его помнили, когда оно неслось на штурм города в день смерти Шубера! Теперь жалкое, изодранное в грязи оно подтверждало те слухи, которые с испугом слушали жители с сегодняшнего утра! Они оказались горькой правдой, правда была, что Галанин переодевшись колхозником, собрал в районе все сведения нужные для немцев! Что он завлек в ловушку свою бывшую невесту и надругавшись над ней, голую запорол шомполами! Убил партизанского старосту Семенчука! Затем с немцами окружил спящих партизан, первый прорвался к штабу дяди Вани, захватил пушки и повернул их против русских бойцов! Правда, был слушок, что Дяде Ване удалось убежать, но оба его помощники были пойманы Галаниным и повешены на телеграфных столбах Комарово! Все это мог сделать только он, Галанин, и это признавали все немцы и русские.
Фриден был страшно доволен, считал все-таки, что подвиги Галанина были преувеличены и его вина в прошлом слишком велика, в то время как он, Фриден получил из рук генерала железный крест и представлен им к чину лейтенанта, Галанин остался с пустыми руками; правда он, как будто совершенно этим вопросом не интересовался, больше грабил в штабе этих бандитов, нарядился в новенькие сапоги Холматова, где-то раздобыл синие шевиотовые штаны и щегольский полушубок, стал настоящим партизаном, несмотря на немецкую каску, затем найдя в бричке дяди Вани водку, напился сам и напоил немцев которые, временно, конечно, попали под его командование.
Остатки взвода, наиболее пострадавшего во время боя, (осталось только десять человек вместе с Галаниным), вешали на рассвете пойманных партизанских командиров на столбах железнодорожной станции, потом продолжали пьянствовать, пели немецкие песни, обнявшись со своим командиром, ходили по улицам станционного поселка и задевали испуганных немецких сестер милосердия! Настоящая банда! Пришлось показать свою власть, отобрать снова у Галанина его временных подчиненных. Вызвав его в свой кабинет, Фриден попытался призвать его к порядку! Попробовал сначала кричать: «Что это значит? Вы напились как свинья! Мне на вас жалуются сестры милосердия! Стать как полагается! Кости вместе! Вы знаете с кем вы говорите?»
Но ничего не вышло, Галанин и не подумал стать смирно, пьяно смеялся, похлопал его по плечу: «Ну, ну, Фриден! не пугайте меня! не пугайте, а то я вас напугаю! и доложу Гильдебранду», так и сказал не прибавив чина генерала: «что вы денежные суммы присвоили, вместо того, чтобы их сдать как полагается, партизанские деньги! А? Что вы скажете теперь! А ведь там было кое-что! и немецкими марками! Хо, хо, хо! Где Гильдебранд? Вот удивится эта старая песочница! и обрадуется и вас по головке не погладит! как меня не погладили за этих коров».