Избраное
Шрифт:
Здесь надпись:
ОСОБАЯ ВЫСШАЯ СЕКЦИЯ
За бронзовыми решетками, в окнах, всегда слышен приглушенный слабый разговор.
— Как ваше имя? — мог бы услыхать прохожий.
— Введите такого-то.
— Уведите такого-то.
— Как ваше имя?
Но прохожие обыкновенно не останавливаются под этими окнами.
— Что едите вы теперь в своих бандах? — говорил кто-то.
— Мы едим в нашей армии сушеное просо и чеснок, — отвечает кто-то.
— Разве
— В нашей армии…
— Я сказал — в бандах.
— Нет, сударь. Вы загородили все дороги. Ни в нашу армию, ни в наши селения уже три месяца ничего не доходит.
— Следовательно, у вас патронов нет?
— Сударь, я этого не знаю. Сегодня утром раздавались патроны каждому.
— Не лги! Прикажу тебя бить. Отчего ваши грабители нынче мало стреляли, если у них было достаточно патронов?
— Должно быть, им не следовало стрелять.
— Как?! Стало быть, ты, человек, плут?..
— Нет, сударь.
— А есть хочешь?
— Очень, сударь, хочу.
— Сколько тебе лет?
— Будет двадцать.
— Нет, тебе никогда не будет двадцать…
Среди реклам и фирм предприятий, золотыми иероглифами выведенных на транспарантах на главной улице Кион-Сана, встречается мало корейских имен. Здесь первенствуют японцы. Здесь: «Тоа, табачная компания».
«Шигеморское лесное товарищество».
Уполномоченный правительственной «Тойо Кайсоку Кабусики Кайся», в руках которой находится колонизационно-переселенческое дело в Корее.
Контора Чосен-Банка.
Мей-шинская женская гимназия дочерей промышленников.
В актовом зале Мей-шинской женской гимназии по вечерам, когда само помещение пусто и проветрено от присутствия в нем детей, происходят гастроли приехавшего из Маниллы «театра-кабаре». Огромный рекламный транспарант, выставленный у решетчатых ворот, извещает об этом.
На плакате четыре белобрысые, скуластые, красноносые бабы из породы филиппинских американок хором поют под банджо. Слова, в виде дыма из иероглифов, нарисованы возле их ртов:
Кто вступить желает в брак, — Пусть пойдет к невесте И проверит раньше так: Все ль у ней на месте…При этом они отхлопывают туфлями чечетку.
По мере приближения к базару улицы сжимаются, пригибаются к земле, пестреют, вывески меняют язык. Появляются ремесленные ряды, торговые пассажи, бумажные фонари с горящими днем свечами, мануфактурные лавочки и конфекционы, чайные дома, книжные киоски, где продается «Сыщик Мото» и «Убийца двенадцати жен».
Наскоро сколоченные золоченые храмы с загнутыми углами крыш.
Здесь японское лицо — редкость. На перекрестках слоняются портовые женщины-грузчики с седлами на спине. Рабочие, на руках которых нарисован большой иероглиф, обозначающий хозяина,
Брань. Поссорились крючники.
Направо и налево каменными лесенками переулки сбегают в порт.
«Осторожно! Провод».
«В сухой док вход по пропускам владельца».
У склада стоят часовые.
На Второй портовой улице живут нищие, торговцы Морской травой, живодеры, собирающие кошек, бродяги, к весне нанимающиеся на краболовные суда, женщины, дети, взрослые, китайцы, японцы, корейцы.
Китайцы все холосты. Они — кули. За спиной у них висит веревочная рогулька. Они копят деньги, чтобы уехать на родину.
Корейцы — народ семейный, каждый живет отдельным домиком. Вот дом одного из них, — он сделан из двух ящиков от содовых галет… Они живут в Кион-Сане постоянно, поэтому их состояние духа всегда ровно, они всегда работают, крошечными шагами двигаясь к сытости, пока смерть их не застанет на четверти пути.
Японцы с этой улицы, так же, как китайцы, — пришлый народ, но у них цель — остаться здесь, накопить денег, открыть лавочку или кабак. В этом им помогает правительство, поставившее целью заменить местное население новым — благонадежным, благонравным, благодарным.
Пахнет рыбой. На холме стоят зыбкие серые дома. Высокие деревянные дымоотводы, дощатые стены, море. Хлопая по ветру, на углу последнего дома висит плакат кабаре: «Кто вступить желает в брак, — пусть пойдет к невесте и проверит раньше так: все ль у ней на месте…»
Нос пощупает вперед, Уши, зубы, глазки, Языком раз пять лизнет, — Может, рыло в краске.Глава седьмая
РУКИ И ГЛАЗА ЯПОНИИ
Маленький, аккуратный и грустный человечек сидел в штабе над разработкой плана операций в Кентаи. Перед ним лежали подшитые в папку агентурные сводки. Они были записаны на длинных листах мелким и старательным почерком военного информатора. Листы были размечены шифровыми слогами, обозначавшими подразделения революционного движения в корейских деревнях.
Звали его капитан Момосе. Он сидел в Корее восьмой год, ожидая движения по службе. Сейчас его занимала кентаиская проблема. Разложив перед собой сводки, он задумался, как над костями игры в мадзьян. Полковник Идэ, начальник третьего сектора, сегодня перед началом работы завел с ним странный разговор.
— У вас болят зубы, капитан? — спрашивал он. — Это потому, что вы ревностный службист. Удачливый человек не знает зубной боли.
— Я пробовал сегодня шалфей, господин полковник.