Избранное
Шрифт:
— От вот это я не люблю!.. Ты детей своих вырастила — тебе помогал какой черт?.. Да никто не помогал!.. А ты им теперь все пхаешь и пхаешь, они давно больше тебя получают, а ты пхаешь! А на себя посмотри. Он как одета. И то, говоришь, председатель купить заставил, потому что в Москву. Да сколько ж можно — все на них? Что ж, ты на себя уже пятерку несчастную не можешь потратить?
Дементьевна говорила, а она только соглашалась про себя: все правда! Всю жизнь только о них и думаешь, а теперь вот еще о внуках, а о
И в душе у нее поднималось странное какое-то чувство: она и правоту Дементьевны сознавала, и вместе с тем гордилась собой — не все матери такие! — и тут же думала о другом: неужели она, в самом деле, не имеет права хоть на маленькую самостоятельность? Нет, имеет, и надо и себе это доказать, и как будто бы им, детям, тоже — ведь не только радость была от них, но и обида, еще поди посчитай, чего больше; и теперь она хотела как бы оградить себя внутренне, хотела дать себе хоть самую маленькую возможность припомнить иной раз, что не только для них жила — для себя тоже.
И, согласившись уже, сказала:
— Только пойдешь, Дементьевна, ты.
Но Дементьевна уже почувствовала, что верно слабое место нащупала, и это ей понравилось; а кроме того, она совершенно искренне хотела, чтобы новая ее подруга была хоть чуть побойчей, чтобы в городе она одна не пропала, ведь баба какая хорошая, — потому твердо сказала:
— Нет, ты-ко пойдешь, а не я! Я что? Я тебе хоть поллитру куплю, а хоть черта рогатого — и не заикнуся. А вот ты давай учись — это другое дело.
И она поняла, что Дементьевна не отступится, что ей самой придется идти, и сердце у нее забилось еще только от предчувствия того страха, который, она знала, предстояло ей пережить, и она только попросила упавшим голосом:
— А хоть постоишь рядом?
Дементьевна, так и быть, согласилась:
— Рядом, ладно, постою.
— Как ты думаешь... а яйки эти, гансы?.. Оттуда ушли?
Та удивилась:
— А то!
Около буфета не было вообще никого, и Дементьевна сказала разочарованно:
— Прямо подвезло тебе.
Она промолчала, но эхом откликнулось в ней: «Да где ж подвезло? Где ж подвезло?.. Как скажет еще: «Ишь пьяница!»
Буфетчица стояла, сложив руки на груди, глядела куда-то прямо перед собой, и лицо у нее было как будто закаменевшее.
А у нее ноги снова стали словно чужие, и чужим тоже, неслышным для самой себя голосом попросила:
— Дайте бутылку, подружка... Посидеть решили чуток.
«Ой, — сама думала, — что я плету?.. Что я от-то плету?..»
Буфетчица посмотрела на нее, потом на Дементьевну, и лицо у нее сделалось простое и доброе.
— Ой, бабы, — сказала им, как своим. — А я чего-то задумалась... Водки, говорите? Вы тоже! Не могли в
Она обрадовалась:
— Да вот вы правильно говорите, не подумали.
— Захотелося, знаете, — объяснила Дементьевна. — А оно ведь дорого яичко ко Христову дню, как говорится.
— Да я сама иной раз, — сказала буфетчица, улыбнувшись. — Набегаешься, перенервничаешь, так оно потом лучше всякого лекарства.
Она все улыбалась, глядя на них, и лицо у нее становилось все добрее и проще, теперь и помада, и краска как будто сделались на нем совсем чужими и совершенно нелепыми, и казалось, что они вот-вот сотрутся, неизвестно куда пропадут и под ними откроется самое обыкновенное бабье лицо, горькое и очень усталое.
— Да вот и мы набегались, — призналась Дементьевна.
Буфетчица повернула голову к двери, которая была у нее за спиной:
— Поля, у нас там осталась беленькая?.. Наша? Ты дай бутылочку.
Из-за ширмы вышла пожилая женщина в мокром переднике, двумя пальцами поставила на стол бутылку водки, молча ушла.
Буфетчица сказала:
— Четыре двенадцать с вас, бабы. Как в магазине.
— Ой, вы нас поважаете тут...
А Дементьевна предложила:
— А может, выпьете с нами?
— Да я б не отказалась, да некогда. А может, вы — со мной? — Она снова повернулась к двери за спиной. — Поля, побудешь минутку, а то я что-то...
Сунула руку куда-то под прилавок и бросила на тарелку несколько конфет, потом достала оттуда же квадратную, желтого стекла бутылку с выдавленными на стекле нерусскими буквами, кивнула им:
— А ну-ка, три стаканчика возьмите.
Они с Дементьевной тоже сели за крайний столик, который стоял уже как бы за линией, отделяющей буфетную стойку от коридора, и буфетчица отвинтила металлическую пробку, налила каждой чуть меньше половинки, и они сначала поотказывались чуток, а потом Дементьевна выпила первая и, трудно передохнув, сказала:
— Чистая полынь!
Она обрадовалась:
— Ну тогда и не страшно, выпью. Я уже привыкла полынь... от головы. Прямо как чай.
Поплотней сжала губы и начала цедить свою порцию потихонечку. Внутри у нее загорелось огнем, на глазах выступили слезы, и она боялась дохнуть.
— Да ты конфет, конфет бери! — тянула руку Дементьевна.
Она наконец хватила воздуху, и кончики пальцев обеих рук приложила к глазам, как будто останавливая слезы.
— Ну как ее люди пьют?!
— А небось еще и подхваливают, — сказала Дементьевна. — Это нам...
— А я чего-то так сегодня устала, — вздохнула буфетчица.
— А то — целый день на ногах!
— Когда вроде и не так устаешь, а иной раз... Она осмелилась наконец спросить:
— А эти вот... «яйко!.. млеко!». Это же немцы?