Избранное

Кортасар Хулио

— Дай мне немножко, гнусный летучий мышонок.

— Пойди возьми сама.

— Я голая.

— Ну и что?

Паула посмотрела на него с улыбкой.

— Ну и что, — повторила она, подбирая ноги и откидывая простыню. Она пошарила ногами, отыскивая тапочки, Рауль с раздражением смотрел на нее. Поднявшись рывком, она бросила простыню ему в лицо и прошла до консоли, где стояли бутылки. Спина ее четко выделялась в полумраке каюты.

— У тебя восхитительные бедра, — сказал Рауль, освобождаясь от

простыни. — Пока совсем гладенькие. А ну-ка, как спереди?

— Спереди тебя заинтересует куда меньше, — сказала Паула тоном, от которого он приходил в бешенство. Она плеснула виски в большой стакан и прошла в ванную, чтобы добавить воды. Медленно вернулась назад. Рауль смотрел ей в лицо, потом опустил глаза и скользнул взглядом по груди и животу. Он знал, что произойдет, и приготовился к этому: и все же лицо его дернулось от сильной пощечины, и почти тотчас же он услышал, как Паула громко всхлипнула и глухо стукнул упавший на ковер стакан.

— Теперь всю ночь нельзя будет дышать, — сказал Рауль. — Лучше бы ты его выпила, у меня ведь есть содовые таблетки.

Он наклонился над Паулой, которая плакала, лежа ничком на постели. Погладил ее по плечу, потом по едва различимой в полумраке спине, пальцы его скользнули по ложбинке между лопатками и замерли на бедре. Он закрыл глаза и представил себе то, что хотел представить.

«…любящая тебя Нора». Она еще раз посмотрела на свою подпись, потом быстро сложила листок, надписала конверт и запечатала письмо. Сидя на кровати, Лусио пытался читать номер «Риджер’с дайджест».

— Уже очень поздно, — сказал Лусио. — Ты еще не ложишься?

Нора не ответила. Оставив письмо на столе, она взяла ночную рубашку и вошла в Ванную. Лусио казалось, что шум душа никогда не прекратится, вот почему он изо всех сил старался занять себя моральными проблемами летчика Милуоки, ставшего анабаптистом в разгаре боя. Лусио решил отказаться от своих намерений и лечь спать, но все равно надо было подождать, чтоб умыться, а может, она… Сжав зубы, он подошел к двери в ванную и подергал ручку, но тщетно.

— Ты не откроешь? — спросил он самым естественным тоном.

— Нет, не открою, — ответил Норин голос.

— Почему?

— Потому. Я сейчас выйду.

— Открой, тебе говорят.

Нора не ответила. Лусио надел пижаму, повесил свою одежду, аккуратно расставил тапочки и ботинки. Нора вышла с повязанной полотенцем головой, с раскрасневшимся лицом.

Лусио заметил, что она надела ночную рубашку. Усевшись перед зеркалом, Нора начала вытирать голову и бесконечно долго расчесывать волосы.

— Откровенно говоря, я хотел бы знать, что с тобой происходит — сказал Лусио твердым голосом. — Ты рассердилась потому, что я прошелся с этой девушкой?

Ты тоже могла пойти с памп, если бы захотела.

Вверх-вниз, вверх-вниз. Норины волосы понемногу обретали блеск.

— Значит, ты так мало мне доверяешь? Или, может, вообразила, что я собрался флиртовать с ней? Ты из-за этого рассердилась? Правда? Ума не приложу, какая у тебя еще может быть причина. Но наконец, скажи, скажи, в чем дело. Тебе по понравилось, что я вышел с этой девушкой?

Нора положила щетку на комод. Лусио она показалась страшно усталой, не способной произнести ни слова.

— Может, ты плохо себя чувствуешь, — сказал он, меняя тон и стараясь найти лазейку. — Ты на меня не сердишься, правда? Ты сама видела, я сейчас же вернулся. И что тут, в конце концов, плохого?

— Похоже, и в самом дело было что-то плохое, — сказала Нора тихим голосом. — Ты так оправдываешься…

— Я просто хочу, чтобы ты поняла, что с этой девушкой…

— Оставь в покое эту девушку; сразу видно, что она бесстыжая.

— Тогда почему ты на меня рассердилась?

— Потому, что ты мне лжешь, — резко сказала Нора. — И потому, что вечером говорил такие вещи, от которых мне противно стало.

Лусио отшвырнул сигарету и приблизился к Норе. В зеркале его лицо выглядело почти комично, ни дать ни взять актер в роли возмущенного и оскорбленного мужа.

— А что я такого сказал? Выходит, ты тоже, как и остальные, вбила себе в голову эту чепуху. Хочешь, чтобы все полетело вверх тормашками?

— Я ничего не хочу. Мне обидно, что ты умолчал о вашем дневном походе.

— Я просто забыл, вот и все. По-моему, идиотство разыгрывать из себя заговорщиков, когда для этого нет никаких причин. Вот увидишь, они испортят все путешествие. Все погубят своими дурацкими выходками.

— Ты мог бы выбрать другие выражения.

— Ах да, я совсем забыл, что сеньора не терпит грубостей.

— Я не выношу вульгарности и лжи.

— Разве я тебе солгал?

— Ты умолчал о случившемся, а это равносильно лжи. Если только ты не считаешь меня достаточно взрослой, чтобы посвящать в свои похождения.

— Но, дорогая, это же пустячное дело. Дурацкая выдумка Лопеса и остальных; втянули меня в авантюру, которая мне вовсе не интересна, и я прямо сказал им об этом.

— По-моему, не очень-то прямо. Прямо говорят они, и мне стало страшно. Так же как тебе, только я не скрываю этого.

— Мне страшно? Если ты имеешь в виду этот двести какой-то тиф… Да, я считаю, что надо оставаться в этой части парохода и не лезть ни в какую заваруху.

— Они не верят, что там тиф, — сказала Нора, — и все же они беспокоятся и не скрывают этого, как ты. По крайней мере выкладывают все карты на стол, пытаются что-то предпринять.