Избранное

Хайнесен Вильям

Опперман закурил сигарету и сказал, слегка покачивая головой:

— Я понимать. Но, Йоаб Хансен… для меня это не есть большой скандал… Это только распущенность. Распущенность в наше время очень большой. Люди знать, что я имел Лива раньше тоже. Я знать, что так говорят. Даже говорят, что поэтому она стать сумасшедшая! А какой может быть наказание? Может быть, меня оправдать, судья, а? Может быть, я платить только штраф или алименты.

Судья снова сел и сделал большую запись, подчеркивая множество слов.

— Вы, значит,

признаетесь… да. Это самое главное. Вы делаете вид, что не знали о ее безумии, но признаетесь, что она была пьяна.

— Вышеназванный женщина была моя любовница долгое время, — продиктовал Опперман.

Судья буркнул что-то себе под нос. Опперман прав, на бумаге все это будет выглядеть иначе. Скорее всего, как немножко слишком веселый вечер.

— Писать также, — прибавил Опперман, — что она быть странное состояние, когда приходил сюда, волосы беспорядок, лиф расстегнутый… писать, что я не гарантировать, что она не быть пьяна, когда приходить… и может быть, уже изнасилован! Писать это, судья!

— Я напишу, что сочту нужным, — злобно отозвался судья. — Я не являюсь вашим защитником.

— Может быть, вы совсем ничего не писать? — внезапно спросил Опперман быстро, с надеждой, тоненьким голосом.

Судья выжидающе взглянул на него:

— Что вы хотите сказать?

— Я знать так много, — улыбнулся Опперман, отворачиваясь. — Знать так много, судья. Будем говорить, будем молчать? Вы знать Фригга Тёрнкруна, младшая сестра Фрейя, да?

Судья поднялся угрожающе, но тоже отвернулся.

— Эта история — чернейшая ложь, — глухо засмеялся он. — Я могу в этом поклясться. — Он вдруг повернулся к Опперману, в глазах горела жажда убийства. — Ах вы, проклятая грязная свинья! Отвратительная грязная свинья!

Опперман, успокаивая, положил руку ему на плечо.

— Быть благоразумный, судья, слушать меня! Я не думать, что эта история ложь! Если этом узнать, вы быть опозорен тоже. Мы оба быть опозорен, оба грязный свинья! Кому это польза? Есть тоже другой вещи, судья, странный вещи. Я знать много. Но… если мы сделать вид ничего не знать, Йоаб Хансен. Нет, я только предлагать.

Судья слегка вздохнул. Он почесал грудь и явно был не прочь вести переговоры.

— Но девушка была изнасилована, — сказал он. — Это доказано. Потребуют объяснения.

— Пекарь? — быстро произнес Опперман. — Никто не говорить о нем?

Он подошел к судье и взял его за отворот пиджака.

— Может быть, мы два договориться? Может быть? Вы сделать мне услугу, я сделать вам услугу… как раньше? Может быть, я говорить: я делать вам рождественский подарок как хорошему покупатель, я дать вам пять тысяч крон… десять тысяч крон или двадцать тысяч? Наличные, конечно, не чек! — Он не смог подавить легкого смешка.

Судья скривил свой и без того кривой рот и медленно проговорил:

— Я не знаю, Опперман. Мой долг чиновника… вам известен. Но с другой стороны, как вы знаете,

я не люблю… И что выиграет от этого дёвушка? С этой точки зрения лучше избежать судебного разбирательства. Жаль ее репутацию, жаль ее семью. Короче говоря… Короче говоря, Опперман, мне надо подумать, прежде чем я что-то предприму.

Он понизил голос:

— Но между нами говоря, Опперман, доктор… доктор напал на ваш след! Он с удовольствием уничтожил бы вас!.. Значит, встретимся завтра. Созвонимся.

Мужчины протянули друг другу руки, не обменявшись взглядом.

На следующий день, к вечеру, редактора Скэллинга посетил Опперман.

— Извинить, я беспокоить вас, господин редактор, — сказал он с легким вежливым поклоном, — тысячу спасибо за великолепный венок и участие!

Он протянул редактору конверт:

— Это объявление, если разрешите, на весь последний полоса. Я получать так много новые товары. Но я приходить и за другим. Спасибо, я хорошо сидеть здесь у двери, спасибо.

Некоторое время Опперман, улыбаясь, смотрел на редактора. Затем поднял глаза, и лицо его сразу же приняло горестное, страдальческое выражение.

— О, — жалобно произнес он, — так много страданий… так много, много сумасшедшие, так много горя, так много несчастные люди, господин Скэллинг! Во весь свет. И у нас тоже, хотя мы не участвовать войне. Теперь моя дорогая Лива Бергхаммер стала сумасшедшая, о, мне это делать так больно, она так хорошо работать у меня, такой честный и красивый девушка. Но я хотеть сказать: в больницах почти нет места для всем сумасшедшим, редактор, и их посылать домой, а они еще нет выздороветь. Поэтому я думать: построить дом отдыха восстановления здоровья! Во всем мире есть дома отдыха. Подумать, как быть хорошо, если мы тоже построить такой дом выздоравливающих здесь!

— В этом нет никакого сомнения! — подтвердил растроганный редактор.

Опперман сам был растроган. Его верхняя губа дрожала, и в глазах появилось молящее выражение. Он смущенно вертел шляпу в руках и был похож на среднего служащего, который получил возможность предстать перед начальником и изложить ему свою просьбу о скромном повышении жалованья. Редактору было просто-таки больно смотреть на этого слишком застенчивого консула, он попытался помочь ему:

— Господин Опперман, может быть, вы хотите организовать сбор средств…

— Да. Нет, сначала я хотеть сказать, что мой дом, мой вилла, пустой после смерти моя бедная Алис, мне он больше нет нужный, он ведь большой, его можно использовать для начала, если редактор думать это. И тогда можно быть проводить сбор средств, я думать давать пятьдесят тысяч крон.

Редактор всплеснул руками так, что раздался звучный хлопок. Он был потрясен.

— Этот дом для выздоравливающих можно назвать «Память Алис» в память моя жена. Или «Дом для выздоравливающих Алис».